The Letter.

      — Смотри куда прёшь, идиот!       Нескончаемая суета на дороге и не только изрядно вымотала Ивана за какие-то две недели. Кто же знал, что такая простая с виду работа может так утомлять. Бесконечные пробки, заморочки с неисправным транспортом, неправильно заполненные адреса, анкеты, документы, которые не были сданы во время… Благо, хотя бы начальство продолжало вежливо и учтиво обходиться с новичком. Да и коллектив был дружный, не буйный. Тётушка Клава, как ласково прозвал пожилую женщину, что отдавала посылки получателям в почтовом отделении, сам парень, всегда любила посидеть в свободную минутку за чашкой чая с конфетами. А чай был заморский, не в пакетиках, привезённый внуками женщины откуда-то из другой страны. Они обсуждали жизнь, работу, да хоть воробья, что приземлялся на ветку и клевал семечки из кормушки. Иногда, Клавдия Евгеньевна, услышав, что её дорогой Ванюша одинок, как дерево в степи, нелепо всплёскивала руками и восклицала «Как же так! Такой хороший мальчик, а совсем один?! Непорядок, Ванечка, непорядок», на что Брагинский лишь смущённо пожимал плечами. Всё же, не стоит женщине, воспитанной в патриархате, знать, что её любимчик принадлежит к числу людей нетрадиционной ориентации. Также был водитель по имени Сергей, добродушный мужичок, от которого постоянно несло перегаром и часа не мог продержаться без выкуренной сигареты. Сергей практически ежедневно привозил в отделение целую кучу писем и посылок, разбирать не успевали. Даже удивительно, сколько людей всё ещё пользуется обычной почтой, не электронной. Водитель относился к Ивану покровительственно, по-отцовски. Где совет даст, где дорогу покажет, что-нибудь подскажет. Похлопает тяжёлой рукой по плечу и пожелает удачи.       И такая рабочая суета пришлась Ване по вкусу. Он свыкся, даже полюбил свою небольшую работу, стал чувствовать себя так, как будто он проработал здесь не две недели, а несколько лет.       Летнее солнце нещадно пекло голову парня с большой сумкой-почтальонкой через плечо. Не мудрено, на дворе середина июля, самый разгар лета.       — Ух, — устало вздыхает Брагинский, обтирая лицо, по которому катились капельки пота, влажными салфетками, заботливо подброшенными тётушкой Клавой в карман шорт.       Все адреса, на которые Ивану нужно было разнести письма, уже обойдены. Осталось только одно.       А вот и дом, к которому Брагинский подходил каждый свой рабочий день. Знакомая калитка. Знакомый почтовый ящик.       На всякий случай оглядевшись вокруг, парень зашарил рукой внутри ящика и извлёк на свет белый конверт. Повертев его в руках, почтальон пригляделся и чуть не подпрыгнул на месте от радости.       «Неизвестному.».       Таки ответил! Иван сорвался с места, дабы скорее добраться до дома и распечатать долгожданное письмо. Спустя две недели после отправки анонимного послания, Брагинский уже и не надеялся на получение ответа, но нет, вот оно, письмо, парень держал его в руках.       А из-за зашторенного окна дома за этой картиной наблюдал светловолосый юноша в очках с чуть вздёрнутой вверх прядкой волос и улыбался, сжимая в руке ткань портьер.       Домой почтальон не зашёл, нет, он резким движением руки распахнул входную дверь и залетел внутрь помещения.       Наспех стянув с себя удобные для быстрой ходьбы кроссовки, Иван отбросил в сторону свою потрёпанную сумку и, сняв с себя головной убор, который в итоге улетел куда-то в сторону почтальонки, быстрым шагом прошёл в комнату и, не закрывая дверь, уселся в своё кресло и аккуратно положил письмо на стол.       И вот, конверт распечатан, а исписанный размашистым, не очень понятным почерком лист взят в руки. Брагинский не сразу обратил внимание на одну маленькую деталь — в углах листа, между строк иногда мелькали смешные рожицы: удивлённые, смущённые, улыбающиеся. Что ж, вполне в духе Альфреда. Русский невольно улыбнулся.

«Здравствуй, неизвестный!»

      Ну надо же, в неформальной обстановке приветствует. Почтальон думал, что напугает Джонса своим неожиданным письмом. Но нет, не напугал, не оттолкнул. Оно и лучше.       Пишет тебе, как ты уже мог догадаться, Альфред Ф. Джонс. И нет, я совершенно не испугался, как ты подумал. Я же герой! А герои ничего не боятся!»       Типично. Иван был уверен, что его коронное «Я герой!» звучит на любое высказывание, что хоть немного его покоробило.       Очень жаль, что ты не хочешь говорить своё имя. Я бы с удовольствием пообщался с тобой не только с помощью писем. Ведь ты настолько интересный собеседник, жаль терять подобного.»       А это уже чистого рода заигрывание. В конце предложения была нарисована подмигивающая рожица, а это уже что-то да значит. Если бы американец говорил с ним такими же фразами вживую, он уже давно ослепил Брагинского своей улыбкой.       «Твой рассказ о любимой книге произвёл на меня большое впечатление, правда. Если бы это был какой-то комикс, я немедля понёсся в книжный магазин и приобрёл его. Но, увы, книги я читаю редко, а детективы в подобном виде вообще не воспринимаю. Но, зато я теперь знаю какие книги ты любишь и не буду сомневаться в том, что дарить тебе на какой-либо праздник.»       И снова, снова намёки. Нет, всё же Франциск не был прав, когда рассуждал о том, насколько туп этот парень. О том, что Альфред далеко не поклонник книг Ваня знал, поэтому нисколько не удивился и не расстроился. Что же, Джонсу хотя бы понравился сюжет и описание. Уже хорошо.       «Я бы написал о своём любимом комиксе, но понимаю, что ты не являешься поклонником подобного, поэтому не стану.»       А вот это правильно. Абсолютно правильно. Нет, определённо, Альфред далеко не так туп, как кажется.       «Прости, что написал такой маленький ответ. Но я хочу продолжить с тобой переписку. Таки надеюсь, что ты раскроешь себя и скажешь своё имя.

Альфред Ф. Джонс.»

      Да, письмо получилось действительно маленьким, но сколько радости и восторга приносят эти несколько строчек!       Брагинский откатился от стола на кресле и вскочил с места, улыбаясь. Теперь его настроение значительно поднялось, а дух воспрянул. Откуда-то появилось желание свернуть горы, совершить что-то масштабное. Неужели это влюблённость так влияет на него?       Иван тряхнул головой, отгоняя от себя подобные мысли.       Более-менее успокоившись, парень вздохнул и вновь сел за стол, взяв ручку.

Здравствуй, Альфред.

      И вновь пишу тебе я, Аноним. Признаться честно, твоё письмо, хоть и маленькое, очень обрадовало меня, даже спустя немалое ожидание. Я тоже желаю чаще переписываться с тобой, а вот моё имя… Не думаю, что ты узнаешь его в скором времени. Может быть, когда-нибудь, но не сегодня, не завтра, и даже не в этом месяце. Так что, довольствуйся пока таким обращением ко мне.       В этот раз я хочу поделиться с тобой тремя моими любимыми песнями. Все они русского производства, в каждой из них заложен какой-то смысл.       Итак, первая композиция авторства Сплин — «Давайте делать паузы в словах.»       «Давайте делать паузы в словах,       Произнося и умолкая снова,       Чтоб лучше отдавалось в головах       Значенье вышесказанного слова.       Давайте делать паузы в словах.»       Вроде бы, строчки с простыми и понятными словами, а когда начинаешь вслушиваться в них, кажется, что исполнитель обращается к тебе, говоря, что, мол, остановись, замолчи. Вдумайся в те слова, что ты произнёс, пойми, а правильно ли ты сделал, вообще решившись раскрыть рот?       «Но век уже как будто на исходе,       И скоро без сомнения пройдёт,       А с нами ничего не происходит,       И вряд ли что-нибудь произойдёт.       И вряд ли что-нибудь произойдёт.»       Эта песня о скорой и быстрой нашей, зачастую, бестолковой и бесцветной жизни. О том, что мы пропускаем сквозь пальцы все важные и яркие моменты, а потом, оглядываясь назад на своё прошлое, сожалеем об упущенном. Эта песня побуждает к действиям, к тому, чтобы переставать попусту тратить своё время, нужно брать поводья в свои руки.       Эти слова всегда пробуждают во мне жалость к себе, ко всему нашему обществу, что так бессмысленно тратит время, забывая радоваться своим вещам. Погружаясь в привычные серые будни, погрязнув в рутине, перестают довольствоваться мелочами. Как будто жизнь проходит мимо.       Вторая песня — «Голубой вагон».       «Медленно минуты уплывают вдаль,       Встречи с ними ты уже не жди.       И хотя нам прошлого немного жаль,       Лучшее, конечно, впереди!»       Это песня моего детства. Когда я был ещё совсем маленьким ребёнком, я не особо вдумывался в смысл этих слов, продолжая, как заворожённый, наблюдать за приключениям крокодила Гены и Чебурашки.       Теперь же, в уже осмысленном возрасте, я понимаю, что она наставляет нас с надеждой смотреть в будущее, отпуская прошлое. Как бы тебе не хотелось остаться в воспоминаниях, надо с уверенностью во взоре двигаться навстречу всему новому. «Лучшее, конечно, впереди!», как говорится.       Ну и последняя песня. Смысловые галлюцинации — «Полюса»*.       «А мы спускаем жизнь на тормозах,       Мы засыпаем с улыбкой на губах,       Мы поменяли наши адреса       На Северный и Южный полюса.»       Смысл этих слов очень схож с первой песней.       Такое же сожаление об упущенных моментах, такое же побуждение к действиям. Что же, отчего-то очень нравятся мне подобные песни.       Вот и всё, что я хотел рассказать тебе в этом письме. С нетерпением жду ответа.

Твой Аноним.»

      И снова Иван откладывает в сторону ручку, снова запечатывает листок в конверт. Такие простые действия приносили большое удовольствие и радость. Как же не радоваться тому, что ты только что написал человеку, который тебе до одури нравится?       Но вот, конверт оставлен на столе, а парень перемещается в кровать и, как пелось в одной из его любимых песен, заснул с улыбкой на губах.       Утро выдалось особо неудачным. Нет, не потому, что Ваня как обычно чуть не проспал, а потому, что путь до работы как всегда оказался долгий и неприятный.       Во-первых, утренняя толкучка в автобусе. Час-пик, понятно, но когда ты вынужден вдыхать «прекрасный» аромат какого-то потного мужика, который, кажется, не мылся уже неделю, настроение определённо не поднимается.       Во-вторых, лужи. Ночью на улице был дождь, ливший как из ведра, и Брагинский умудрился наступить одетой в белый кроссовок ногой в одну из таких немаленьких по глубине луж. Тоже просто замечательно.       Ну и в-третьих, он не выспался. За всё время сна Иван вставал раза три, последний из которых был примерно часа в четыре утра, да так и не уснул. Мысли об Альфреде не давали.       Сумка-почтальонка болталась, неловко шлёпаясь о бедро, а Брагинский как-то безучастно взглянул на неё и вовсе перестал обращать внимание.       Только ступив на порог отделения, со сторон раздались радостные возгласы и приветствия, настолько парень прижился в коллективе. Добрая тётушка Клава подошла к Ване и похлопала по плечу, до которого еле доставала, пригласив выпить чаю, так как до официального начала рабочего дня оставалось ещё как минимум полчаса. Так что, почему бы и нет?       Разговор как обычно начался с «охов» и «ахов» по поводу очередного романа у какой-то девушки из отделения, которая, по словам Клавдии Евгеньевны, меняла мужиков как перчатки, а потом крутила ими как хотела, а те только и рады, ведутся на смазливое личико.       Брагинскому в ответ оставалось лишь доброжелательно улыбаться и кивать, так как в эти интрижки не лез и совершенно не мог ничего сказать по такой щекотливой теме.       Постепенно к разговору подтянулся и дядь Серёжа, который цокал и вставлял едкий комментарии по типу: «Вот бабы нынче пошли, ничего святого» в ответ на реплики тёти.       Ваня молча ел конфеты, запивая их чаем.       Постепенно, увлечённые разговором, тётушка Клава и дядь Серёжа забыли о нём. А время поджимало.       Поставив пустую чашку на стол, Иван неохотно поднялся с насиженного места и потянулся.       — Мне пора, — решив всё же обратить на себя внимание, произнёс Брагинский.       — Да, Ванюш, все письма на сегодня лежат на подоконнике, — быстро бросила Клавдия Евгеньевна, махнув рукой и даже не взглянув в сторону парня.       — До свидания, —схватив стопку писем и сложив их в почтальонку, попрощался Иван, выходя за дверь.       Этот рабочий день выдался на удивление быстрым.       Письмо для Альфреда тоже без особых опасений было отправлено в почтовый ящик.

***

      Вся эта поистину романтичная пересылка писем и работа на почте продолжались вплоть до конца каникул.       Печали и тоски работников отделения не было предела, когда пришло время прощаться с таким прижившимся в коллективе, ставшим уже почти родным пареньком почтальоном.       Они даже устроили для Ивана прощальное, так сказать, чаепитие. Примерно около двух часов они сидели за большим круглым столом и поедали торт и конфеты с чаем, рассказывая о том, как им хорошо и приятно работалось с Брагинским, о том, как они были рады тому, что в их коллективе когда-то появился такой солнечный человек, понимающий настроение лишь своим видом, о том, как им жаль с ним расставаться, и что они искренне желают Ване дальнейших успехов и счастья. У парня даже глаза встали на мокрое место, когда добрая сердцем Клавдия Евгеньевна торжественно вручила ему одну стеклянную чашку из её любимого, немало стоящего сервиза, а затем нежно обняла.       Каждый считал своим долгом напоследок потрепать Ивана по волосам, по-отечески похлопать по плечу, а кто-то, как и тётушка Клава, обнимали его. И каждый, абсолютно каждый грустно улыбался.       Прощание выдалось очень, но и запоминающимся, и даже спустя немалое время, воспоминания о давались тёплой волной в груди.       Что же касается писем, которыми они довольно продолжительное время обменивались с Альфредом, как бы это не было печально, с началом учёбы на последнем курсе, Иван перестал писать ему. Последнее письмо от Джонса он получил в конце августа, и больше не давал о себе знать.       Первое время было достаточно тяжело не думать о том человеке, который так нравился Брагинскому, но с которым решил оборвать все связи, ибо себя мучить он больше не желал, а подойти и сказать всё американцу в лицо смелости не хватит. Несмотря на то, что он уже давно не подросток, всё равно краснел словно кисейная барышня каждый раз, когда Франциск заводил тему о Джонса, что уж говорить об открытом признании.       Но потом Ваня с головой ушёл в учёбу, и спустя пару месяцев мысли о предстоящих сессиях и выпускных экзаменах как-то затмили весёлого блондина в очках, что ушёл на второй, если не на третий план. И даже на учёбе Иван больше его не видел, а может и просто не замечал или не хотел замечать.       Брагинский сидел за партой, что-то увлечённо выискивая взглядом в книге. В кармане брюк настойчиво трезвонил мобильник, но русский как будто бы и не слышал его, продолжая словно заворожённый перелистывать страницы.       — Ох, Иван, ну сколько можно тебе названивать? — появившийся словно из неоткуда Бонфуа слегка хлопнул по деревянной поверхности парты, отчего Ваня встрепенулся и поднял растерянный взгляд на своего друга.       — А?       — В телефон загляни, дорогой.       Пожав плечами, Иван плавным движением руки выудил из кармана брюк телефон и, разблокировав его, провёл пальцем по экрану, присвистнув. Семь пропущенных. И все от Франциска. М-да уж, несмотря на то, что француз сам ухлёстывал за различными барышнями, он и сам иногда своим поведением напоминал девушку.       Брагинский вновь виновато поднял глаза на друга.       — Ладно, милый, забудь. Пойдём, мне очень хочется кое-что тебе рассказать, — Бонфуа нежно схватил Ваню за руку и потянул к выходу. Сумка и книга остались в аудитории.       Франциск что-то увлечённо рассказывал, а Иван, внимательно слушал и комментировал, изредка поглядывая на снующих туда-сюда студентов.       Неожиданно среди толпы мелькнула знакомая блондинистая макушка с торчащей вверх прядью. Ваня нахмурился. Показалось?       — Иван, дорогой, ты меня вообще слушаешь? — раздался недовольный голос француза над ухом.       — Да-да, слушаю, продолжай, — медленно повернув голову к другу, ответил русский, улыбаясь. Бонфуа подозрительно сщурился, но рассказывать продолжил.       Уже после конца последней пары Брагинский нащупал что-то странное в своей сумке через плечо. Вытащил. Оказалось, конверт. С подписью:       «Моему любимому неизвестному».       Иван улыбнулся.       А старинные большие часы, доставшиеся Ивану от деда, что так долго работали даже после войны, неожиданно начали замедлять свой ход и остановились.

End.