Летняя ночь

POV Кларк

Я никогда не хотела быть врачом. Не хотела брать на себя ответственность за чьи-то жизни. Я за свою-то жизнь не могу отвечать, а что говорить о других? У меня семья врачей, и все всегда возлагали надежды на мое светлое врачебное будущее. Увы. С детства я мечтала о том, чтобы моя профессия ни в коем случае не была связана с людскими жизнями. Хотя. Мы ведь все с ними связаны. Просто кто-то больше, кто-то меньше. При определенных обстоятельствах, конечно. Я не хотела возвращаться домой и представлять всех тех людей, кому я не смогла помочь, кого я потеряла. Хирурги об этом не говорят, но они помнят каждого, кто умер на их операционном столе. Об этом нельзя просто взять и забыть. И дело еще вот в чем. Я не знаю, что хуже: когда твой пациент умирает, хоть и не по твоей вине или когда ты ставишь ему неправильный диагноз и он умирает уже по твоей. Можно ли назвать такого человека «врачом»? Еще одна причина, по которой я не выбрала данную профессию. Нужно долго и упорно учиться. Но некоторые люди считают, что они на скорую руку могут лечить людей. К чему это я? Я попала в одну из таких ситуаций. И мне плевать, кто в ней виноват. Суть остается в том, что мне поставили неверный диагноз. А почему? Перепутали анализы. Вы скажете, что такое часто случается в больницах. Но я, блять, уже похоронила себя заживо. Мое сердце могло остановиться миллион гребанных раз за эти месяцы. Мама, господи, она наверное там сходит с ума. Мало того, что она узнала, что ее дочь умирает не самым лучшим способом, простите за юмор, теперь еще и придется объяснять ей, что со мной все в порядке. Почти. Ни в каком я не в порядке, блять. Но она все равно не поверит. Но хотя бы жить буду. А Лекса? О нет, что мне сказать ей? По идее я должна радоваться, что все так совпало и я буду жить. Но я будто умерла внутри. Столько дерьма произошло за последние полгода. Я понятия не имею, что мне делать. Это гребанная шутка? Пожалуйста, скажите, что это все долбанный розыгрыш. И я стою как идиотка с телефоном в руке и пытаюсь не обращать внимания на эти мерзкие гудки. Лекса смотрит на меня и выглядит она так, будто не дышит. Она застыла словно статуя и лишь слеза, медленно скатывающая по ее бледной щеке, напоминает, что она жива. Моя бедная Лекса. Думает, что мне сообщили плохие вести. А я не могу и слова проронить, мечусь взглядом по комнате в поисках…помощи? Ответов? Где мой невидимый друг, когда он мне так нужен? Я хочу исчезнуть. Раствориться в воздухе. Потому что чувствую себя виноватой перед ней. Перед мамой. Я сейчас должна быстро придумать, что мне сказать, иначе буду выглядеть, как сумасшедшая. Не хватало еще, чтобы меня увезли в дурку и поставили синдром Мюнхгаузена*. Я… — Кларк? Давай, думай. Просто возьми и скажи. Ничего страшно… — Кларк! — Я…Лекса, мне нужно тебе что-то сказать. Я не умираю. Это все полная херня. Ой, я сказала «херня» вслух? Прости. У меня начинается истерика, это я понимаю по признаку того, что мне становится дико смешно. Это ведь не нормально, да? Но вся эта ситуация настолько бредовая. А Лекса просто стоит и не понимает, что происходит. Сказать, что это неловко и странно — ничего не сказать. Заметив ее болезненный взгляд, меня странно передергивает. Я падаю к ее ногам, захлебываясь горячими, непрошенными слезами и с силой прижимаюсь щекой к ее коленям. Мне просто не хочется, чтобы она ушла. Это точно истерика.