Дворняга

      Он стоял на залитой солнцем площади, стараясь глядеть прямо перед собой — лучший из фабианцев, первый в выпуске.       Ужасно хотелось повернуть голову и посмотреть на высокую галерею, туда, где сидел Он — Первый маршал Талига, герцог Рокэ Алва. Все знали, что Ворон не берёт оруженосцев. Но может же человек надеяться на чудо или просто помечтать?       А вот интересно, кто возьмёт его? Только бы отец ничего не предпринимал, а то только хуже будет. Эстебан не был ни дураком, ни слепцом и видел, что в друзьях у отца был только тессорий, Леопольд Манрик. Да и тот скорее был не другом, а подельником. Четыреста лет прошло, а они как были «навозниками», так ими и остались.       Так уж сложилось, что «новая знать» — те, кого Франциск Великий назвал Лучшими Людьми — толпились у трона, предпочитая государственные должности: и доходнее, и риск меньше. А вот старая знать, все эти Люди Чести, выбирали армию и флот, делая это словно в пику Лучшим Людям — мол, вы, навозники, только о своей шкуре и способны заботиться, а мы — оплот Талига, нашими стараниями он защищается и держится.       Глядя на отца, Эстебан понимал, что на самом деле примерно так и обстоят дела, и от этого было ещё обиднее. Из новой знати сейчас в армии служил только Леонард Манрик. Но и он, если судить по тому, что Эсте слышал дома, особой любовью там не пользовался. Да и старый сквалыга, как юноша называл про себя господина тессория, всё время ворчал на сына, считая того дураком, неспособным устроиться в жизни. А вот Констанс, кстати, очень тепло отзывался о дяде.       Может, стоило всё же попросить отца замолвить за него словечко перед генералом Манриком? Всё равно никто из Людей Чести его не возьмет. А Эстебан не мыслил себя без воинской славы. И пусть Ворон не берет оруженосцев, но юноша обязательно найдет способ доказать ему, что он достоин своего кумира. Иначе за какими кошками он учился фехтовать у лучшего учителя-кэналлийца, которого можно было нанять за деньги? Зачем он до кровавых мозолей на пальцах учился играть на гитаре? Учился на вкус распознавать не только марку вина, но и год урожая. До боли в глазах читал описания всех военных кампаний, и особенно тех, в которых участвовал Алва? Заучивал все эти тактические построения, манёвры, атаки и контратаки. Он станет Первым маршалом, обязательно станет! Ему бы только в армию попасть, а уж там он себя проявит.       Пропели фанфары, а затем с галереи раздался хриплый, уверенный голос:       — Я, Вольфганг фок Варзов, маршал Талига и командор Горной марки Бергмарк, прошу Лучших Людей Талига отпустить братьев Катершванц в родовые земли, где их мечи и доблесть нужны, чтобы сдержать напор Хайнриха Гаунау.       Ну вот, бергеры идут на войну. А он? Что же будет с ним? Эх, всё-таки зря он не попросил отца замолвить за него словечко перед генералом Манриком. Каким бы плохим военным Леонард ни был, это всё равно лучше, чем сидеть в городе, при каком-нибудь чахлом идиоте.       Снова фанфары. На сей раз адмирал Альмейда выбрал себе в оруженосцы Альберто Салину. Это и понятно, марикьяре держатся вместе, а Салина жить не мог без моря. Серьезный был соперник — ловкий, верткий, стремительный. Норберт, тот больше силой брал, в бою с ним Эстебан и вполовину не выложился так, как в поединке с Альберто.       Интендант Фридрих Зау взял к себе Юлиуса, а генерал Рокслей — Валентина Придда. Что и требовалось доказать — Люди Чести выбирают себе подобных. Ожидание становилось невыносимым. Неужели он, первый и лучший, никому не нужен?       — Я, Эмиль Савиньяк, граф Лэкдеми, генерал от кавалерии, прошу и выбираю Эстебана Сабве.       В голове зашумело, перед глазами запрыгали разноцветные зайчики.       Его выбрал генерал Савиньяк! Его Выбрал Генерал Савиньяк! ЕГО ВЫБРАЛ ГЕНЕРАЛ САВИНЬЯК!!!       Это вам не какой-то там Рокслей, который и из столицы-то не выезжает, и не Манрик, которого никто не уважает в армии. Савиньяки, они же…. Они же… Говорят, что каждый Савиньяк рано или поздно становится маршалом. Неужели он… он…       На негнущихся ногах Эстебан поднялся на галерею, преклонил колено и, едва не взвизгивая от счастья, произнес слова присяги.       — …Отныне бой графа Лэкдеми — мой бой, его честь — моя честь, его жизнь — моя жизнь. Да покарает меня Создатель, если я нарушу клятву. Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина. Обещаю следовать за ним и служить ему, пока он не отпустит меня…       Безмерно счастливый и гордый, он встал за креслом кавалериста.       Один за другим теперь уже бывшие однокорытники уходили с площади в новую жизнь. Время приближалось к полудню. Юноша витал в облаках чистого, незамутненного счастья. У него теперь будет столько возможностей показать себя, он сделал первый шаг к маршальскому званию. А главное — Савиньяки ведь в дружбе с Алвой. Это такая возможность видеть Ворона и, может, даже отличиться перед ним. Ну чем Леворукий не шутит?       На площади оставались братья Катершванц, прыщавый Анатоль, подхалим и прилипала, каких свет не видывал, толстяк Карл, больше похожий на трактирщика, чем на дворянина, мелкий Луитджи и Ричард Окделл, Повелитель Дома Скал.       Фанфары готовы были возвестить окончание церемонии, а пушки — разразиться финальным салютом, когда повисшую над всеми тишину разбил неспешный красивый баритон:       — Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.       Солнце взорвалось, затопив всё вокруг алым пламенем, разом загудели все колокола Олларии, мир разлетелся на осколки.       Кто сказал, что Ворон не берет оруженосцев?!       Окделл! Ричард Окделл!!!       Почему? Этот никчёмный надорец, смотрящий на всех так, будто они ему должны. И хорошо бы сам что-то умел, так нет, кроме пустых стишат, он был ни на что не способен. Да он и четвёртым стал только потому, что Йоганн ему поддался. Сын предателя и государственного преступника, ненавидящий всех, кто не является Людьми Чести. Он же предаст! Предаст так же, как и его папаша! Почему?! ПОЧЕМУ?!       Сердце отозвалось щемящей болью, губы задрожали, руки сами собой сжались в кулаки.       Эстебан с ненавистью смотрел как его заветная мечта, мечта всей его жизни, уходила к другому.