ID работы: 522728

Облачно-белая

Джен
G
Завершён
3
автор
Размер:
29 страниц, 2 части
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
3 Нравится 2 Отзывы 1 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста

Любовь моя, цвет зеленый. Лишь месяц цыганский выйдет, весь мир с нее глаз не сводит - и только она не видит. <…> Но кто придет? И откуда? Навеки все опустело - и снится горькое море ее зеленому телу. Ф. Гарсиа Лорка

I Зингиль – «облачно-белая», имя одной из звезд, что видны были на небе тех земель. Полудетское лицо, сильно, по придворному обычаю, набеленное и нарумяненное. Темно-рубиновая помада на губах, ярко подведенные темные глаза. Волосы, по последней арминалетской моде выкрашенные в пурпурный цвет и напудренные золотой пудрой, как у Королевы. Пурпурная налобная повязка, накосник из золотого бисера и красных камней. «Кхандские рубины?» – язвительно спросила однажды госпожа Замин, супруга адмирала королевского флота. Но Зингиль и не думала стесняться того, что это простые пиропы с горных рек Форостара. Бархатное верхнее платье в тон головному убору – ткань дорогая и тяжелая, но фасон скромный, проще, чем у большинства придворных дам, единственный уместный для молодой девушки, до совершеннолетия которой остался целый год. Ни золотого шитья, ни рубинов и шпинелей с голубиное яйцо размером, ни длинных, опушенных мехом рукавов, ни парчового оплечья и наручей. Скромная черно-золотая тесьма по рукавам и вороту, узор из недорогих светлых аметистов; с аметистами же – фамильные перстень и серьги тонкой работы. Кошелек, расшитый черным и золотым бисером, у пояса и вечная записная книжка в руках. Парадный портрет, как будто нарисованный кистью придворного живописца, призванного запечатлевать жизнь Королевы и ее приближенных во всем блеске, в посрамление клеветникам и грядущим поколениям на память. Может быть, и существовал этот портрет, но где же он теперь! Ни холст, ни фреска, ни даже мозаика или витраж не выдержат столько тысячелетий под водой. Не могло быть и живого портрета этой женщины в теле какой-нибудь из ее пра-пра-правнучек или пра-пра-правнучатых племянниц. Никого из этого рода нет под Луной живых – плодом Тельпериона; все они остались там, в вечном городе под толщей вод, освещенном Луной мертвых – отражением первой в зыблющихся волнах. II С раннего детства Зингиль не видела от людей никакого зла. Хотя с твердо, с детства же, знала, что оно существует. Зингиль была нежеланным ребенком у родителей – они вообще не хотели иметь детей, как и многие в Нуменоре-Йозайане тех – последних – времен. Зато добрейшая двоюродная бабушка, никогда не бывшая замужем, напротив, всю жизнь мечтала о ребенке – и вот судьба послала ей утешение в старости. Девочка подрастала под присмотром пожилой родственницы в их огромном поместье на юге Острова, окруженная обожавшим их обеих простонародьем – рыбаками и сборщицами винограда. Вольное и солнечное было у Зингиль детство, и не особенно омрачало его даже предательство родителей – а цену их поступку девочка поняла очень рано, хотя бабушка сама никогда даже не заикалась об этом и запрещала говорить что-то на эту тему. Всё переменилось в одночасье. Поместье продали за долги, а четырнадцатилетнюю Зингиль, разлучив с родственницей, привезли к королевскому двору, который незадолго до того покинули ее разорившиеся родители. Но и при дворе девочка не знала ни в чем отказа: Королева сама озаботилась ее воспитанием, баловала, как родную дочь, а Зори, дочь рано умершей молочной сестры Королевы, искренне стремилась всячески услужить, помня неравенство их происхождения. Придворные же не смели огорчать любимицу государыни, даже если бы захотели. – За что вы все меня любите? – иногда недоумевала Зингиль. Ведь она не сделала для этого ровным счетом ничего – не ласкалась ни к кому и порой тяготилась людским обществом, ни с кем не сходилась близко и была спокойно-вежлива со всеми. Были, конечно, люди, к кому она была привязана, не умея, впрочем, пылко выразить свое расположение. Государыня и названная сестра Зори. Смотрительницы библиотеки – сестры Гимильфэль и Гимильбэль, которые всегда ей прощали, что она их путала между собой. Секретарь королевы Батанузир и его жена. Добрая и рассеянная супруга капитана королевской стражи – госпожа Сафтанбавибэль. Жизнерадостная Фаразхиль, дочь умбарского купца, решившая стать придворной музыкантшей: было невозможно не полюбить ее слишком пестрые наряды и заразительный смех! Еще были книги, которые Зингиль читала постоянно: в детстве в родительском имении – написанные легким языком народные повести, в годы обучения при дворе (а на ее образование Королева не пожалела времени и денег) – трактаты по самым разным наукам, позже – всё что угодно, что могло заинтересовать изяществом слога и занимательностью предмета. Очень рано у нее обнаружилась способность к сочинительству. Писала она много и легко, поначалу наивно и не особенно складно, затем всё лучше и лучше. Не сковывая себя рамками стиля, Зингиль хотела слить воедино занимательность народной сказки и поучительность серьезного повествования, сложность языка придворной литературы и красочность народной речи, слышанной в детстве. Чуть побольше времени – и она бы, возможно, стала писательницей из тех, чьи творения читали бы и через триста лет. Но этого времени у Зингиль не было. Интермедия Неоконченная (вернее, только начатая) «Повесть о Фаразире и Изрехиль» Глава 1 Повествующая о чудесном рождении долгожданного сына и нежеланной дочери Жил в дельте Великой реки один рыбак, чье имя до нас не дошло. Был у него небольшой уютный дом и крепкая, ладная лодка, доставшаяся ему вместе с сетями от отца, тому – от его отца и так далее, потому что все в этом роду, начиная от заселения Острова, были рыбаками. Справно жил рыбак в своем доме вместе с женой – румяной и статной золотоволосой женщиной, у которой в руках вся домашняя работа так и горела. Одно только огорчало супругов: вот уже двадцать лет, как были они женаты, а детей у них так и не родилось – ни румяного крепыша-сынка, ни милой, ласковой дочки. Всё чаще они задумывались: кому-то достанутся отцовские сети, кто-то сядет за материнскую прялку? Не пройдет ли их жизнь как трава, как цвет полевой, не оставив ничего после себя? Вышел однажды рыбак в море, недалеко от Дельты, по мелководью, забросил сети и вынул их полные всякой рыбы. Была среди рыб одна, ни на что другое не похожая – вроде бы окунь, но с золотыми плавниками. «Вот так чудо, – подумал рыбак. – Не ядовитая ли? Да не должна бы, окунь как окунь». И решил не везти на рынок в город, а отнести домой, порадовать жену. Та обрадовалась и зажарила рыбу с ароматными травами, а была она мастерица готовить – хоть лорду неси на стол! Только сели ужинать, как чу! Стук в окно. Выглянули и видят: под окном на соломенного цвета кобыле сидит дама красоты несказанной, в платье, сплошь затканном золотом и цветными шелками. Лицо у той дамы – белое как лилия и точеное, словно у статуи в королевском дворце, однако же надменное и капризное. Это была невестка старого лорда, владевшего поместьями по соседству. – Добро пожаловать, милостивая госпожа, – смиренно приветствовали ее супруги. – Отдохни у нас, раздели с нами ужин, коли не сочтешь, что он слишком прост. – Ну, так уж и быть, ведите, – согласилась гостья. – Давно хотела я рыбацкой еды откушать! Села с ними и стала есть, и заметили, что трапеза пришлась ей по вкусу, хоть вида молодая леди в том и не подавала, прикасалась к еде как бы неохотно, потому что негоже знатной даме уписывать за обе щеки рыбацкое угощение. После трапезы, поблагодарив хозяйку одним небрежным кивком, гостья покинула их дом. А через неделю была уже в столице, где и поселилась вместе со своим мужем. А через девять месяцев в один и тот же день и час родились двое прекрасных детей: у рыбака сын и дочь у молодого лорда. Обрадовался рыбак своему счастью, говорят, даже заплакал от радости вместе с женой. Сына назвали Фаразиром, и стал он расти-подрастать родителям на радость. Дочь же лорда назвали Изрехиль, да только неправду говорило ее имя – никто в семье ее не любил. Отец сожалел, что она не мальчик, а мать и вовсе отказалась видеть, потому что уверили ее, будто дочь отнимет у нее часть красоты. III – Королева просила приготовить зал к малому приему… Это господин Батанузир – секретарь Королевы. Его негромкий, спокойный голос врывается в золотистый полусвет мыслей и образов на внутренней стороне век. Золотистый – как стены и балки этого резного дворца, построенного еще Ар-Инзиладуном из легкого, ароматного хьярростарского дерева. А еще во дворце живет кошка. Бледно-рыжая, почти персикового цвета, с янтарными глазами ярче шерсти. В них сгустилось солнце... Какие найти слова, чтобы описать ее так, чтобы читатель увидел ее как живую? Чтобы ощутил легкость и упругость пушистого тельца, будто сам только что держал его на руках. Совсем еще молоденькая кошечка, почти котенок… Интересно, как ее зовут? Надо бы спросить у слуги, что присматривает за ними… – Малый прием, однако же прибудут гости из Ромэнны. Распорядитесь приготовить вино и сласти, расставить свечи. Зори вам поможет. Возвращаться в реальный мир не очень хочется, но мысль, приученная к послушанию за годы при дворе, легко входит в привычную колею. Малый прием – значит, никаких перемен блюд, кроме вина и сластей, не придется зажигать большую люстру, поэтому не понадобятся слуги… что же, тем лучше. На больших приемах слишком шумно и многолюдно. Зингиль и Зори расставляют и зажигают свечи, помогает им какая-то не знакомая Зингиль девушка – видимо, новенькая при дворе. Она милая и немного странная, одета совсем не по моде, роскошные черные волосы уложены простым узлом, на лице ни капли косметики. – Не слишком ли рано вы зажигаете свечи? Не прогорят ли они до того, как войдет Королева? – Видите ли, бар Батанузир, лучше зажечь их заранее – посмотрите, сколько времени это занимает. Мы бы не осмелились задерживать Королеву. И вот неслышно отодвигается расшитая золотыми птицами занавеска, маскирующая дверь во внутренние покои, и выходит она – прекраснейшая. Переливающееся черным и алым платье из жесткого атласа, прекрасное лицо и светлые волосы, уложенные в высокую прическу, блистают золотыми искрами пудры, идеальная осанка, движения сухи и грациозны: вот указала Зингиль и Зори места за троном, раскрыла и снова закрыла веер из белоснежного лебяжьего пера. Госпожа Ар-Зимрафель. Еще мгновение – и зала наполняется скрипом деревянных половиц: это князь Ромэнны бар Афанузир с семьей и свитой спускается по витой лестнице: дворец построен так, что передняя, через которую входят гости, находится выше тронного зала. Ни звон массивных украшений, ни шелест упругих шелков не сопровождают свиту князя Ромэнны. Белые, серые, синие, коричнево-зеленые тона одежды. Ни оплечий, ни высоких причесок. Лица дам не накрашены, однако блистают той особенной свежестью и молодостью, что дают здоровье и соленый морской воздух. Даже супруга бар Урихиля (сам он вместе с братом ушел в море), вырастившая трех дочерей и снова находящаяся в ожидании (огромный живот виден под широким белым платьем), выглядит юной и цветущей: глаза сияют, а цвет лица ровен и светел без малейшей капли белил. Кто придумал, что дети отнимают красоту? – Приветствую вас, бар Афанузир. Занимайте места за столом. Однако прежде, чем мы начнем наш небольшой прием, госпожа Инзиль просила разрешения провести некую церемонию. Инзиль… Сколько ей лет – никто при дворе не знает точно. Однако сколько Зингиль себя помнит – она всё та же: красивое, надменное лицо, неподвижное и гладкое, будто каменное, лишенное возраста, который выдают только глаза – усталые, внимательные и недобрые, так что в них страшно заглядывать. Вот поднялась – подошла к камину (зыблющаяся кошачья походка, бесшумно ползет по полу алый шлейф платья) – нагнулась, протянув белую гибкую руку – положила что-то в камин, какие-то прутики. Шепот проносится по залу. – Дерево… Белое дерево, – слышит Зингиль. Значит, она принесла ветвь Белого дерева – того самого, что срубили по приказу Короля несколько дней назад. Высекла искру. – Во имя Арун Мулхэра! Что она говорит? Зачем здесь – это? Кто ее просил? Если Король нашел нужным ради блага государства уничтожить Дерево и сжечь на алтаре храма во имя черного Авалои – что же, на то воля Короля, значит, так нужно, и большего им, женщинам, знать нечего. – Господа, господа! Как вы можете это терпеть? Почему вы молчите? – срывающийся девичий голос. Кто это? Кто-то из Ромэнны? Нет, голос слышен с другой половины стола. Да это же та девушка в серебристой накидке, которая помогала зажигать свечи… Вот выбежала из-за стола, схватила за руки госпожу Инзиль, так что та на мгновение даже утратила заученное изящество движений. Глупая, зачем она так? Все повскакивали с мест, поднялся шум. Кто-то крикнул: «Измена!» Преодолев людской поток, Зингиль подбежала к девушке, схватила ее за плечи. – Милая, успокойтесь, вы совсем непривычны к придворной жизни. Этим вы никому не поможете. Успокойтесь, пожалуйста. Страх за девушку затуманивает мысли. Все знают, в какой милости госпожа Инзиль, и не поздоровится тому, кто ей помешает; уже были примеры. Вот уже слышен ее голос, говорящий об измене и непослушании Королю… Кто-то зовет стражу. Но шум и гам заглушает негромкий, ледяной голос Королевы: – Она совершенно не умеет себя вести. Я не хочу, чтобы этот позор когда-нибудь повторился. Посему госпожа Батанбэль, – вот как, значит, звали девушку, – будет наказана: лишена нашего общества и удалена от двора. В Ромэнну. Покиньте нас, госпожа Батанбэль, вы недостойны сидеть за этим столом! Госпоже Инзиль пришлось проглотить недовольство мягкостью наказания. Пир продолжался. IV – Разрешите присесть рядом с вами, госпожа… – Меня зовут Зингиль. А вы… – Зингиль на мгновение мешкает, вспоминая имя незнакомца. – Господин Долгухо, простите, не сразу вспомнила ваше имя. Нас ведь друг другу не представили… Какой он милый. Невысокий, плавные движения, густые черные волосы и огненно-золотые глаза. «Как у кота», – улыбнулась сравнению Зингиль. И манеры такие же вкрадчивые. С провинциальной старательностью копирует придворную моду: слишком много золотых и жемчужных нитей на наручах и оплечье, слишком яркий алый шелк плаща, слишком затейливо для мужчины раскрашены ногти – половина ногтя черной краской, половина золотой. По слухам – слухом дворец полнится, – блестяще образован; было бы интересно побеседовать с ним. – Я долго наблюдал за вами. Вы не похожи на всех остальных. – И чем же? Не делайте поспешных выводов. Зингиль непривычно кокетливо улыбается. Раньше никто не решался так смело заговаривать с ней, а если бы и попытался – вряд ли имел бы успех. Она бы отгородилась от него стеной задумчивости, переходящей в апатию. Но сейчас не так. Даже ей, неискушенной в словесных играх, было понятно, что собеседник ухаживает за ней. И ей были приятны знаки его внимания. А эти огненные глаза… – Вы начитанны. – А вот тут вы точно ошибаетесь. Я начала учиться слишком поздно, когда приехала сюда. А до того знала только счетные книги и занимательные повести с картинками. – Но ведь и это книги. Не все девушки здесь могут похвастаться любовью к чтению. Представьте себе, некоторые еле-еле умеют писать и читать. Приходят к нам в библиотеку и просят подобрать рифмы для стихов. Даже подумать страшно, что за кошмар они напишут! – Я тоже не сильна в стихосложении. Меня учили, но я не люблю. Да, истинная правда: Зингиль не любит сочинять стихи. Стихи, песня – это всегда слепок человеческой души; оттиск, мимолетная зарисовка настроения; мгновенная улыбка или легкая, светлая слеза. Как облако: ветер подул – и нет его. А повесть, хроника, поэма являют жизнь во всей ее разноголосице и разноцветице – такой, какова она на самом деле, со всеми ее мгновениями, со всеми изменениями вплоть до тончайших вибраций. Зингиль хочет это сказать, но не решается – уместно ли это во время званого вечера у Королевы в ничего не значащей светской беседе с незнакомым человеком, на мгновение подсевшим к ней? Девушка нерешительно улыбается и пожимает плечами. – А чему еще вас учили? – с искренним, как ей кажется, любопытством спрашивает Долгухо. – О, многому. От пения и танцев до математики. Королева не пожалела средств на наше с Зори воспитание. Только мы оказались неважными ученицами: Зори всё время занята по хозяйству, а я начала учиться поздно… – Зингиль замолкает на пару неловких мгновений и, понизив голос, неожиданно для себя высказывает то, что и знакомым не решалась поведать: – Если… или когда… у меня будут собственные дети, я дам им самое лучшее образование. И сыновьям, и дочерям. – Какие необычные у вас мечты. Ведь жительницы столицы неохотно выходят замуж и рожают детей. – О да, – Зингиль не скрывала горечи. – Они уверены, что дети отнимают красоту и ум. Мои собственные родители не захотели меня видеть, когда я родилась. Мне не было и месяца, когда мама, как ни в чем не бывало, снова веселилась при дворе. Мне нашли кормилицу, да и бабушка обожала меня, а они годами не вспоминали обо мне. Порой они приезжали и заваливали меня дорогими игрушками, сластями, но до меня им не было никакого дела… – Зингиль закусила губу и опустила голову. Справилась с собой: – Впрочем, на это грех жаловаться. Если бы не они, Королева не взяла бы меня во дворец. Я ее очень люблю, мою Госпожу. – Но ведь вам когда-нибудь придется ее покинуть – когда выйдете замуж. Ведь вы мечтаете о замужестве. – У Государыни останется Зори. Уж Зори-то никуда от нее не уйдет. – А вы… – голос Долгухо стал совсем медовым, но каким-то как будто опечаленным: – У вас уже есть кто-то на примете? – Нет. Мне еще целый год до совершеннолетия. Я даже не знаю… – Ах, как неприятно было вести этот разговор с ним. Зачем он спрашивает об этом? – Я пока об этом не думала. – Но ведь придется и подумать? – остро взглянув на нее, почти не вопросительно, а утвердительно говорит он. – Мне кажется, вы слишком… – он мнется, подбирая слово: – робки, стыдливы. Если не возьмете свою судьбу в свои руки, можете ничего не добиться. При дворе у вас столько соперниц! – Соперниц? – Множество юных девушек… И прекраснейшая госпожа Инзиль, которая немолода, но всё еще затмевает всех. – Госпожа Инзиль! – Зингиль становится смешно. – Сколько сватались к ней – всем отказывала! Если кто-то настолько безумен, чтобы добиваться невозможного, я ни на минуту не пожалею о нем. Зачем мне сумасшедший? – Любовь делает людей безумцами, и вы еще познаете ее жало. Когда человек станет вам милее всего на свете, вы захотите получить его любыми средствами, невзирая ни на соображения чести, ни на разумные доводы. – Что вы такое говорите, господин Долгухо! Не дело женщине добиваться мужчину, это нескромно, а чаще всего просто глупо. Примерно как… – Зингиль осеклась. Ей хотелось сказать: «Как вам разговаривать со мной о таких вещах, господин Долгухо», – но она сдержалась. Почему он, глупец, ничего не понимает? Впрочем, она и сама не очень-то отдает себе отчет в том, что с ней случилось и почему ее так задевает этот разговор. Как камень, упавший на гладкую поверхность совершенно спокойного озера в безветренный день. – А хотите получить от меня небольшой подарок? – внезапно оживляется господин Долгухо. – Я случайно обрел у себя этот дар: исполнять желания тех, кто мне дорог. А вы, хотя я и совсем мало вас знаю, уже стали мне дороги. Дорога? – часто-часто забилось сердце Зингиль. Неужели… Он оговорился? Она ослышалась? Окружающий мир в мгновение стал иным – необычайно четким и резким, обрел неожиданные краски и контрасты, куда-то отступил золотистый туман, застилавший последние десять лет всё, что находилось дальше пяти шагов вокруг. – Поделитесь со мной… скажите… чего жаждет ваша душа? – Я… я не знаю. У меня всё есть, даже больше, чем мне необходимо. – Но вы говорили о любви, о детях… – И что, вы можете выполнить мое пожелание удачно выйти замуж? – рассмеялась Зингиль. Впрочем, смех вышел невеселым. – Нет. Но подарить вам любовь того, кого вы захотите, – это в моих силах. Не «свою любовь» – а «кого захотите». Вот глупый! На мгновение стало больно дышать. Мир утратил яркость, погас ясный свет, озарявший лица и предметы изнутри. Зингиль прикрыла глаза, скрываясь в коконе своих мыслей от ставшего таким неприютным мира. – А если он будет любить другую? И тогда он разлюбит ее и полюбит меня? Насильно? – Ну что вы... Никакого насилия. Тот, кто увидит вас, уже не захочет полюбить другую. – То есть, иными словами, с ним случится что-то, из-за чего он обязательно полюбит меня? – Да, это нити судьбы. Они сплетаются, и нужно уметь угадать их сплетение… и властвовать над ним. Это великий дар. Ему можно научиться. У вас есть храм тому, кто дарует свободу… Вы знаете об этом? – Храм? Конечно, знаю. Похоже, неожиданно зло подумала Зингиль, юный провинциал решил подражать столичным жителям до конца, во всём. От манеры красить ногти – до... Сам, наверное, не понял, с каким огнем играет! К тому, с чем по силам справиться Королю и обратить к вящей пользе державы, не по чину приближаться провинциальному ученому. Слишком опасно. Слишком обоюдоострый это меч. – И не одобряете? – Я не могу об этом рассуждать. Всё подчинено Королю, и Королю решать, что с большей пользой послужит Йозайану. – Вы осторожны. Так да или нет? Вы согласны? – Мой ответ: нет. Я слишком слаба, чтобы иметь дело с такими силами. Я с ними не совладаю, и они погубят меня. И вам советую то же самое: слишком это серьезно и страшно. Умоляю вас. Снисходительно улыбнувшись, Долгухо кивнул. – Засим, прекрасная госпожа, позвольте откланяться. Только, – он протянул руку к запястью девушки, и что-то темное мелькнуло между его пальцев, – я попрошу вас забыть о том, о чем мы с вами говорили. – О, надейтесь на мое слово, что я никому ничего… – начала Зингиль, и тут ее прервал звонкий голос герольда: – Именем короля Ар-Фаразона, Ари эн Адунаим, владыки Запада, повелеваю: Сафтанхиля Урибэло, смотрителя дворцовой библиотеки, повинного в государственной измене и хранении книг на нечестивых языках, выслать с Острова в колонии; новым же смотрителем библиотеки назначить Долгухо из Умбара. О Всеотец... Так вот куда исчез старый, рассеянный ученый Сафтанхиль! Не уехал поправлять здоровье, как говорили во дворце, а схвачен Золотой стражей. Изменник? Злоумышленник против Короля? Не хотелось верить. Не было на свете безобиднее человека, чем этот чудак, знавший древнюю историю лучше, чем содержимое собственных карманов. А Долгухо… Этот взлет – столь же неожиданный, непредсказуемый, как милость и гнев короля Ар-Фаразона. Вчера только из Умбара, сирота, лишенный всего, кроме имени и образованности, а сегодня уже – смотритель королевской библиотеки. …Кстати, о чем они говорили так долго – до того, как вошел герольд? Ведь беседовали почти час, а Зингиль ни слова не помнит. «Неужто всё восхищался моей красотой и умом? Какой он милый, хоть и льстец… Совсем как кот – так же мурлычет и ластится…» – улыбнулась Зингиль и внезапно поежилась: одновременно с этим приливом умиления она почему-то ощутила, как, проникая через грудную клетку во внутренности, за сердце хватает ледяная рука и промозглый, мертвый туман смыкается вокруг нее коконом. Откуда это чувство – она не поняла. Однако с тех пор не могла видеть господина Долгухо без смеси этих двух чувств: глубокой нежности и тошнотного, обморочного ужаса. …И все-таки – о чем они говорили столько времени? V Сколько недель, месяцев, а может, уже и лет прошло? Время во дворце течет странно: то долго, то коротко, не подчиняясь часам (солнечным, водяным и даже затейливым механическим, которых на всем Острове едва ли наберется пять) и календарю. То вдруг мгновения застывают и сменяются медленно-медленно, отделяя одну жизнь от другой, а то целые дни и недели сливаются в один мазок, словно под кистью художника; изо дня в день всё то же: полумрак алых с золотом драпировок, скрывающих от глаза стены и широкие окна; тяжелый аромат вина со специями, благовоний (сандал, амбра, ладанник, кедровая смола и многое другое, что знает одна только бари Нимруфэль, придворная целительница) и воска от свечей; учтивые речи, изящные жесты, тонкие улыбки и цепкие, усталые взгляды. У Королевы новый маленький любимец – хорек, за ним ухаживает Зори. Девушка не всякому позволяет погладить зверька, а кормит – только сама, зато пищу он принимает у нее прямо из рук. Государь издает приказ – строить армаду кораблей для нового великого похода. Государыня морщится: «Опять военные затеи». Госпожа Игмиль, мастерица зеркал, сестра госпожи Инзиль, такая же красивая и надменная, как сестра, внезапно собралась замуж. И за кого! За самого завидного жениха в столице – за начальника Золотой стражи, Фаразара. Его старший брат, бар Аглахад, супруг многоученой бари Сафтанбавибэль, погиб около полугода назад. Из-за траура со свадьбой медлят, но видно, как оба, жених и невеста, исполнены нетерпения. Во время очередного приема, на который приглашены гости из Ромэнны (в последнее время они зачастили в столицу), Зингиль замечает, что предводительствует ими не бар Афанузир, а сын его, господин Нимрузир. Не успевает она задать этот вопрос, как тут же узнает ответ: «Покинул Остров, отплыл…» Зачем и куда – не говорят. Еще одна тайна. А у бар Урихиля родился долгожданный сын. В последние годы в Йозайане дети рождаются так редко… Он совсем крохотный – маленький белый сверток из батиста и кружев, над ним склонилось разрумянившееся, не по годам свежее лицо бари Зимразор. Правда, малыш сразу же начинает плакать, его уносят – как тут не заплачешь, когда так тяжело и резко пахнет благовониями и прогорающим маслом из светильников, да еще и блистательные дамы потешаются над простодушной госпожой Зимразор, пугая ребенка громкими голосами и недобрыми интонациями. Они, бездетные, а некоторые и незамужние чувствуют превосходство над ней, матерью четырех детей: ведь говорят же, что дети отнимают красоту, тонкость ума, силу характера, делают мать похожей на самку животного, да еще и сокращают годы ее жизни. Зингиль пытается заступиться, говоря, что насмешки напрасны, посмотрите, какой юный и цветущий у госпожи Зимразор вид... Но ее тихий голос заглушается язвительным контральто госпожи Инзиль, так что бедная супруга бар Урихиля остается в еще большей растерянности, проклиная день и час, когда пришла сюда. А вот в конце одного из пиров Королева подводит к Зингиль какого-то тонкого рыжеволосого юношу и велит занять его беседой. «Загарфазан, племянник бар Батанузира», – вспомнила девушка. Как бы его развлечь? Зингиль не славится умением держаться на людях и быть душой компании. Можно сходить с ним в библиотеку… жаль, господина Сафтанхиля нет, он бы показал и рассказал. Оклеветали, оклеветали старого, почтенного ученого, даже сомнений нет. С господином Долгухо так запросто не поговоришь, ну ничего, зато есть милые Гимильфэль и Гимильбэль. Так давно не виделись! Наверное, с того самого пира, когда госпожа Инзиль жгла ветви Дерева. Однако бар Загарфазан не жаждет развлечений, во всяком случае – не с ней: стоило лишь Государыне отвернуться, как тут же откланялся, если не сказать – сбежал. Легкая досада шевелится в душе у Зингиль: неужто с ней гостю настолько скучно? Впрочем, чувство надолго не задерживается: может, ему действительно надо торопиться. А вот дворец облетает слух: господин Фаразар обвинен в государственной измене, схвачен и препровожден в тюрьму, госпожа Игмиль падает в ноги Королеве, и та пишет срочное послание к Королю, но мольбы женщин напрасны – и на очередном пиру герольд зачитывает его смертный приговор, а за спиной герольда (как побледнели и окаменели лица подданных Нимрузира, присутствовавших здесь же) двое Золотых ведут арестованного в цепях. Страшно и жалко смотреть на бари Сафтанбавибэль: не так давно потеряв мужа, она лишилась и другого близкого родственника. А бари Игмиль… бедная, вся в слезах! Зингиль становится жаль ее и даже ее сестру, госпожу Инзиль, которая, казалось прежде, и сама лишена простых человеческих чувств, и у людей вызвать их не может. Но зачем узника привели сюда, в пиршественный зал? Напугать неблагонадежных гостей из Ромэнны? Развлечь скучающих придворных? Зингиль слышала, что некоторые мужчины и даже женщины любят наблюдать, как обреченных на смерть рабов бросают в клетки с дикими зверями: кровь и опасность притягивают их взоры и рассеивают скуку… А некоторые ходят в… – Зингиль даже про себя произносит это слово с запинкой, как бы преодолевая внутреннее сопротивление, – в храм Мулкхэра – посмотреть, как будут приносить жертвы. Зачем? Почему? В последнее время Зингиль слишком часто задает себе эти вопросы – себе, а больше некому. Даже Королеве… особенно Королеве. И так слишком тяжко бремя царственности, чтобы усугублять его. Остается в одиночестве жалеть благородного Фаразара, гадая, вправду ли он оказался врагом Короля или это какая-то чудовищная ошибка. Откуда на Острове столько крамолы и измены? Почему все объединились против Короля и Королевства? А вот кто-то, кажется, бари Сафтанбавибэль – о, по большому секрету, смотрите, не проболтайтесь, прекрасные дамы, – рассказывает, что госпожу Замин, супругу адмирала флота, едва не арестовали – обнаружили рукописи на языках нимри. Еле спаслась! И милых сестричек Гимильфэль и Гимильбэль постоянно подозревают, допрашивают... – Госпожа Сафтанбавибэль… – Зингиль редко заговаривает с людьми первая, но это тот самый случай. – Госпожа Сафтанбавибэль, – и тихо, скороговоркой: – Вы верите в то, что вокруг столько изменников? Теперь госпожу Замин обвиняют… Мне одной кажется, что это какие-то ошибки, кто-то интригует, клевещет? Хотят избавиться от крамолы, но волокут в темницу невинных… А настоящий преступник на свободе и отводит подозрения от себя. – Конечно! – во всеуслышание сердито заявляет госпожа Сафтанбавибэль. – Злоумышляют против нашей семьи. В библиотеку подбрасывают какие-то крамольные книги. Думаю, это кто-то из Золотых решил стать начальником стражи и идет по головам. Еще бы знать, кто это! – Это не объясняет всех последних событий. За что им ненавидеть госпожу Замин и смотрителей библиотеки? – Да просто так. Откуда я знаю, что творится у них в голове? Кстати, думаю, что в библиотеке орудует Долгухо. Я уж не знаю, насколько он образован, его помощи никогда не допросишься… но интриган он знатный. Большего от госпожи Сафтанбавибэль было не добиться, она была убеждена в собственной правоте, несмотря на то что ее слова звучали на редкость неубедительно. VI А однажды, стоя, как всегда, за троном Королевы (в последнее время Государыне порой нездоровилось, а Зори куда-то постоянно отлучалась, так что у Зингиль обязанностей стало больше), девушка услышала то, что не предназначалось для ее ушей: «Загарфазан… подарки… письмо». Загарфазан – тот самый невысокий юноша из Ромэнны. Значит, он в кого-то влюбился? Подарки шлет… Невозможно, чтобы девушка их не приняла. Что же, счастья ему. Вряд ли ее родители откажут такому завидному жениху, как он, так что жди вестей о еще одной помолвке. Только бы кончилась она лучше, чем прежняя: нельзя смотреть без слез на несчастную бари Игмиль, она просто сама не своя. Вот только говорилось это так озабоченно и осуждающе, что стало ясно: дело нечисто. Неравный брак? – Поди сюда, Зингиль, – прерывает размышления негромкий, но недовольный голос Королевы. – Получала ли ты какие-либо письма, подарки от господина Загарфазана? – Нет, Государыня, как бы я могла?.. Он мне ничего не посылал. Мы не знакомы так близко... Сказать по правде, у нас и одного разговора не получилось. Он откланялся быстро, как только позволили приличия. Видимо, его тяготило мое общество или он куда-то спешил… Я не рассказывала этого вашему величеству, мне было стыдно, что я не умею занять гостя. – О нет, – закусывает губу Королева, – это не тебе должно быть стыдно. Я дам ему урок… Поди, Зингиль, принеси мне прибор для письма. Возвратившись с письменными принадлежностями и не получив указания оставить Королеву одну, Зингиль остается и слышит, что диктует Государыня бар Батанузиру. На ее взгляд, это уже слишком: под пером господина секретаря обычная неловкость становится чем-то монструозным, каким-то небывалым нарушением этикета и несмываемым оскорблением ее, Зингиль, достоинства и, тем самым, чести Королевы. Но… Как бы ни была Зингиль несведуща в таких делах, даже она догадывается: у государыни Ар-Зимрафель имелись какие-то виды на бар Загарфазана (уж не Зингиль ли в мужья он предназначался?), а он беспардонно разрушил их, влюбившись в некую неведомую девицу. В этом случае Королева вправе гневаться и сгущать краски как ей угодно. Впрочем, эти мысли не долго занимали Зингиль: ей и так было ясно, что – даже если ее догадка верна – Загарфазану ее женихом не бывать. Хороший молодой человек, но – не промелькнула между ними искра, не образовалась та невидимая и звонкая струна, что соединяет человеческие сердца и души, не возникло в воздухе того тонкого дрожания, которое преображает весь мир вокруг двоих. Не было всего этого, и ясно было, что не будет уже. Дело даже не в той, другой, – в конце концов, пока человек не помолвлен, он может оказывать знаки внимания кому угодно, выбирая из всех достойнейшую, а в том, что ей, Зингиль, он совсем чужой. Господин Долгухо – и тот ближе, хотя они и не разговаривали с того самого вечера, когда его назначили смотрителем Королевской библиотеки. Зингиль сама не замечает, как спрашивает вслух у Королевы: – А господин Долгухо… он женат? – Нет, – Королева удивленно смотрит на нее. – Уверена, что он весьма достойный молодой человек. Однако на том разговор и кончился: у Королевы разболелась голова, и она распорядилась принести из палаты целителей благовония, а по возможности и привести бари Нимруфэль – целительницу. Зингиль редко бывала в целительской – разве что по распоряжению Королевы. Эти покои внушали ей нечто вроде суеверного страха, примерно как зеркальная мастерская бари Игмиль. В обоих этих занятиях ей чудился привкус недоброй тайны, могущества, слишком сильного для человека и властного над слишком важными для него и превышающими его разумение вещами. Тайны рождения, жизни и смерти, равно как мир зеркальных отражений, по свидетельству сказочников и поэтов, близко связанный с миром видений – нет, это слишком загадочно, слишком близко к границам, где начинается Иное. Бари Нимруфэль была подстать слухам о своем ремесле: высокая, резкие движения, от которых по-особому значительно и загадочно струились, волновались одежды из черного, протканного золотыми нитями шелка, тонкое, строгое лицо с огромными, на пол-лица, густо обведенными глазами и маленьким, редко улыбавшимся ртом. Однако на сей раз целительница сияла: она изобрела новое, чудесное снадобье, которое и не замедлила предложить Королеве. – Если его принимать регулярно, оно сохраняет здоровье и красоту на долгие годы, почти бесконечно! – Прямо эликсир бессмертия, – недоверчиво, но почтительно рассмеялась Зингиль. Ей было еще слишком мало лет, чтобы относиться к таким вещам всерьез, ее жизнь только начиналась даже по счету недолговечных Низших с Материка. VII И с этим же самым снадобьем оказался связан еще один важный и неприятный для Зингиль разговор. Однажды к ней подошла осведомиться о здоровье Королевы бари Бавибкибил – красивая, всегда со вкусом, хотя и не по годам ярко одетая женщина. Зингиль считала ее недалекой и чересчур манерной, хотя манеру подводить глаза и переняла в свое время (в 21 год, когда ей впервые разрешили накраситься), что греха таить, именно у нее. Надо отдать должное: ухаживать за своим лицом и телом Бавибкибил умела искусно, так что на ее лице не прочитывался ни возраст, ни наличие двух почти взрослых дочерей. Одну из них Зингиль не то чтобы знала, но видела пару раз: юная и свежая, еще неумело – слишком ярко – накрашенная, облаченная в платье слишком темного для нее цвета, который совершенно уничтожал ее неброскую и нежную красоту. Видимо, дочь не унаследовала от матери вкуса, позволявшего гармонично сочетать самые немыслимые цвета тканей и украшений. Сегодня бари Бавибкибил была в светло-лазурном шелке с красной и золотой отделкой. – Вы упомянули о снадобье, – поигрывая ало-голубым веером, жеманно тянула Бавибкибил. – Кажется, я знаю, о чем вы говорите, бари Зингиль. Наверное, оно очень дорогое и редкое. Ведь там должно быть столько ингредиентов, которые отыскать можно только на Материке. И эти древние рецепты, которые употреблялись в Хараде, жрецами храма Солнца, и держались в глубокой тайне… – Я не знаю, право же, про древние секреты. Мне кажется, госпожа Нимруфэль создала его сама. И оно предназначено пока только Королеве. – О, не совсем так. Господин Зигур, – тут она понизила голос, – готов дать его многим… всем… каждой! – Позвольте вам не поверить, бари Бавибкибил. Господин Зигур советник Короля в политических вопросах, Король пользуется его знаниями, умениями на благо Королевства, зачем бы Зигуру входить в такие мелочи, как женская красота? – Это не мелочи, бари Зингиль. Разве красота женщин Йозайана – не свидетельство его могущества? – Но дамы Йозайана и так прекраснее всех других. За исключением, как говорят, женщин-нимри, но кто и когда видел хоть одного нимру? Нет, я думаю, вы ошибаетесь. – Однако это истинная правда. Я прошу вашего содействия: расскажите всем об этом благодеянии, которое оказал нам господин Зигур! – Да кому же я о нем расскажу? Зори, которой так же рано беспокоиться об этом, как и мне? Королеве, у которой и так уже есть это чудодейственное средство? – Но разве только в снадобьях дело? Господин Зигур дал нам столь многое! – Я не могу ничего рассказать о том, о чем знаю не больше, чем все. А то и меньше... – Так узнайте, познакомьтесь! Ведь это великая честь – служить господину Зигуру. Ах, вот как? Вот к чему и разговор-то был! Зингиль зло улыбнулась про себя, набрала в грудь воздуха… нарочито бесцветная скороговорка, однако в такт каждой фразе – кивок головы, напряженное, казалось, не умеющее улыбаться лицо… всегда, когда речь идет об опасных – обоюдоострых – предметах. – Бари Бавибкибил… Хоть мы с вами и женщины, но законы чести адунаим писаны для всех, и для нас тоже. Каждый адунаи служит Королю, а затем – своему господину. Не чужому. Бар Зигур – верный слуга Короля, но он мне не повелитель. Моя госпожа – Королева. Если господин Зигур пожелает что бы то ни было приказать мне – пусть попросит госпожу распорядиться. Если она захочет – я с готовностью выполню ее приказ. Но нельзя быть вассалом одновременно двух господ, даже если оба они повинуются Королю и действуют на благо Йозайана: подведешь обоих. Простите меня, бари Бавибкибил, и позвольте откланяться. VIII Если бы Зингиль была суеверна, она бы сказала, что глупая, болтливая Бавибкибил сглазила ее. Но она даже тогда не верила в сглаз и порчу. Лишь очень нескоро – тогда, когда и собственная ее жизнь была уже непоправимо истрачена, подрезана, будто колос – в какой-то момент Зингиль поняла, что всё виденное ею вокруг – это начало конца. Будто яд, смертельная инфекция, отравлявшая кровь многие годы, проникшая во все ткани, наконец проступила сквозь кожу. Плоть мира расползалась на куски, но никто не видел этого, и сама она, Зингиль, тоже до поры словно не замечала, ходила по земле так, будто та была тверда по-прежнему, в золотой век Нуменора-Йозайана. Но если бы Зингиль это знала – изменила бы она хоть что-нибудь? Каждый день полон вестей о потерях: схвачены и высланы с Острова сестры Гимильфэль и Гимильбэль, совсем опустела библиотека, господину Долгухо не до того – его совместных с госпожой Инзиль темных дел не увидел бы только слепой; бари Игмиль, потерявшая рассудок от горя, нанесла ножичком для разрезания бумаг тяжелую рану начальнику Золотой Стражи, арестовавшему Фаразара, и сама арестована, а потом то ли умерла, то ли смертельно заболела в тюрьме. Зато во дворце появился Загарфазан. Покорно извинился за свою прежнюю неучтивость, склонился в низком поклоне, смотрит вопросительно. Он добрый и чистый, наверняка с ним можно поговорить откровенно или почитать ему и еще нескольким ровесникам главы из новой повести или из прежних сочинений, пусть даже они и не столь хороши… Но сначала всё-таки разговор: – Бар Загарфазан, как вы думаете: правда ли, что господин Фаразар осужден безвинно? Надо было видеть, как меняется его лицо, делается сначала непроницаемым, а потом фальшиво простодушным: – Госпожа, я ничего не знаю, я не привык вникать в дела государственной важности, прошу меня великодушно простить… – Что же, бар Загарфазан, я тоже не разбираюсь в политике. Давайте лучше пройдемся по дворцу, ведь не правда ли, он прекрасен, наш дворец из ароматного хьярнустарского дерева? А вы расскажете мне о Ромэнне… Но и тут им не судьба поговорить, и Загарфазан снова уходит, и, кажется, теперь уж точно навсегда, и Королева не будет ругать его за это. Он уходит, а Зингиль снова остается во тьме, наедине со своими мыслями. Тьма сгущается, не рассеять ее даже озорным песенкам милой Фаразхиль и колкостям госпожи Замин («Зингиль, ты настолько невинна и неиспорченна, что можешь сказать самые ужасные вещи»). В этой удушливой атмосфере совсем не хочется продолжать задуманную незадолго до того нежную, сентиментальную повесть о Фаразире и Изрехиль – слишком солнечна и наивна эта история. Зингиль временами кажется, будто она словами оживляет выдуманный мир, и нет ничего за стенами Арминалета, даже более – за стенами этого маленького деревянного дворца. Остров, колонии, море, виноградники, величественная гора Минул-Тарик, склепы Нойринанда, даже Король Ар-Фаразон и его могучая эскадра, что строится сейчас для каких-то новых великих свершений, – всё это пустой звук, потерявшие смысл названия. Мироздание сжалось в три точки, многоцветье сократилось до трех цветов: ало-золотой Арминалет, пятно цвета морской волны – Ромэнна и черный, непроглядно черный Храм, о котором не думали, запретили себе думать, но чей дух чувствовали повсеместно, всегда, неостановимо, чью руку ощущали у себя на горле в кошмарных снах. IX Однажды Королева и тесный кружок придворных дам сидели в зале, старательно пытаясь развлекаться непринужденной беседой и по привычке ожидая нового несчастья. Королеве подали подогретое вино с пряностями, однако оно оказалось слишком горячим. Ар-Зимрафель, недовольно поморщившись, отставила кубок в сторону, подув на обожженные подушечки пальцев: – Зингиль, проследи, чтобы вино слегка остыло, но оно не должно стать совсем холодным. – Да, госпожа… Осторожный глоток – стенки кубка и впрямь слишком нагрелись… Что было дальше, Зингиль помнила слабо: как мгновенно стало холодеть всё тело, начиная от кончиков пальцев… как черным туманом заволокло сознание, будто лежала она на дне глубокого колодца, под толщей ледяной черной воды, сквозь которую еле проникали слова и звуки; как ахали и охали придворные дамы; как бари Нимруфэль вливала в рот горькое, ароматное снадобье и говорила, что не знает противоядия от этого яда; как звенел, дрожа, серебряный голос Королевы: «Верните мне мою Зингиль! Если она умрет, я этого не переживу!» И над всем этим – негромкие, спокойно-печальные слова госпожи Инзиль: «Я верну ее, моя Королева», – и еще какие-то слова о цене, которую кто-то должен платить, о ноже и вине, вот Инзиль просит поморгать – один, два раза? Зингиль силится шевельнуть веками, кажется, у нее получается… или нет? «Силой, данной мне…» Прикосновение к запястью – холодный браслет из материала, похожего на стекло. И внезапно расступаются темные воды; первое, что Зингиль видит перед собой, – это рука спасительницы. Девушка хватает эту белую, атласную, холеную руку с гладко отполированными, вопреки современной моде не покрытыми краской ногтями и целует, пачкая слезами и губной помадой. Что же, в этом нет никакого унижения: Инзиль заплатила какую-то страшную, непомерную цену за ее исцеление – а она заплатит своей преданностью, пусть это и неравноценная плата. А когда госпожа Инзиль не высказала ни малейшего радости оттого, что приобрела себе верного друга в лице Зингиль («Мне не нужно твоей преданности – только не снимай браслет, который я на тебя надела, в нем твоя жизнь»), та не знала, чему приписать ее холодность: то ли тому, что ее ответный дар был смехотворен по сравнению с той страшной ценой, что платила Инзиль, то ли… Впрочем, о втором вероятном ответе на вопрос думать было страшно – настолько страшно, что услужливая мысль сама соскальзывала с этой тропы, отвлекаясь на что-нибудь другое. А кто пытался убить Королеву, чей заговор за этим стоял – так и осталось неизвестным. Только служанку, подавшую отравленное вино, казнили. Да несколько семей, сочувствовавших Верным, были удалены от двора – якобы за причастность к заговору, но это было точно неизвестно. Ромэннцы, разумеется, видели в этом руку Зигура.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.