о них

      Я знаю его имя. Ты внимательно описываешь его внешность, восхищаясь едва заметной родинкой на кончике носа. Говоришь, что есть в этом что-то особенное, ведь у тебя почти такая же, но на верхней губе. Рассказываешь, что у вас общий фетиш – целовать друг друга в эти самые родинки.       Я улыбаюсь, сжимая зубы от злости, а после говорю, что это очень мило.       Продолжается это пару дней, пока я не слышу чертово «кажется, я его люблю». Кажется тебе, блять.       Еще через неделю ты заваливаешься ко мне пьяный, ведь я живу один, а если родители увидят тебя в таком состоянии – кутить не дадут целый месяц. Шлейф перегара тянется за тобой, но я и носом не веду, ты кажешься мне идеальным несмотря ни на что. К сожалению.       Опустошая мой холодильник, забываешь спросить, голоден ли я, но даже будь так, я бы отдал все тебе. Ведь тебе просто нельзя отказать.       Нельзя.       Говоришь, что не хочешь спать на диване и плетешься со мной в спальню. Я начинаю напрягаться, что-то явно не так. Ты смотришь в зеркало, трогаешь свое опухшее лицо и снова вспоминаешь о нем. Как хорошо, что он не видит тебя таким. Ха. А то вдруг бы разлюбил, да?       Нагибаюсь, чтобы взяться за край одеяла, и чувствую, как ты подстраиваешься сзади, утыкаясь пахом прямо в мою задницу. Я задушено сглатываю, пока твои руки окольцовывают мою талию. Выпрямляюсь, а ты целуешь меня в шею и говоришь, какой же я хороший.       И как это прекрасно, что у тебя есть такой друг.       Минуты сполна хватает, чтобы оцепенение покинуло моё тело. Я расцепляю твои руки, разворачиваюсь резко и ладонями касаюсь твоего лица. Ты почти спал на ходу, но стоило мне повернуться, как твои глаза широко распахнулись, будто сон рукой сняло. Эти расширенные зрачки, растерянный взгляд, чуть приоткрытые, пересохшие губы. Черт!       Поцелуй ни разу не требовательный, я будто спрашиваю разрешение на продолжение, но ответа не следует. Отстраняюсь, боясь поднять глаза, смотрю на твои губы, меж которых проскальзывает язычок, и ты вдруг спрашиваешь:       - Г-гуки, что это было?       - Прости, хён…       Ты тянешься выше, и вот тут уже я охуеваю от происходящего. Сколько раз я себе представлял, каково это: целоваться с тобой? Наши губы слились в нежном поцелуе, ты постанывал и, стоило убрать ладони с твоих щек, стал более напористым, обвил мою шею руками и прижался ближе. Именно тогда я понял, что ты полностью отрезвел.       Поцелуй был с привкусом коньяка. Ненавижу его. Но отрываться от тебя не хотелось вовсе. Мои ладони скользят под теплый свитер. Как, черт возьми, приятно касаться твоей горячей кожи. Стонешь, ведь мои пальцы как обычно холодные, и я готов продолжать это вечно, лишь бы слушать твои стоны сродни моей любимой музыке.       Оставляю тебя без одежды также быстро, как и ты меня. Стоит нам обоим оказаться на кровати, как что-то вмиг меняется. Мы меняемся. Ты заранее приглушил свет, но даже тусклой лампочки ночника хватает, чтобы увидеть сомнение в твоих глазах.       Ты боишься, я знаю. Не уверен, что поступаешь правильно, но. Слишком поздно думать об этом.       Твое хрупкое тело подо мной кажется кукольным. Я не раз шутил на тему твоей худощавости, но умалчивал о том, что это одна из причин, заставляющих меня думать именно о тебе по утрам в душе. Ты такой прекрасный. Такой не мой.       Отчего-то злюсь, сам того не понимая, и впиваюсь в твои губы. Я не жду разрешения, я просто хочу сделать тебе больно, сминая и кусая злосчастные губы. Это не поцелуй, скорее выражение чувств – боли и грусти, что я испытывал до сих пор. Твое мычание и слабый привкус железа, мешающийся со вкусом коньяка – кажется, сейчас я был очень груб. Плевать. Уже поздно.       Сменяю губы пальцами, вставляя пару в твой рот. Послушный, все сразу понимаешь. Я буквально чувствую, как мой член дергается от желания наконец оказаться в тебе. Терплю. Ты вылизываешь каждый пальчик, придерживая мою руку за запястье, и смотришь прямо в глаза, от чего я с каждой секундой напрягаюсь все больше.       Ты сейчас так блядски сексуален, Чон Хосок. Где тот милый соседский мальчик, которого я видел с утра?       Вынимая пальцы, спускаю их ниже. Ты уже готов, покорно раздвинул ножки, согнув в коленях, и я не медлю – аккуратно проникаю в тебя одним пальцем, разочарованно понимая, что ты достаточно растянут для него.       «Вообще-то, у меня парень есть», - усмехаешься, отводя взгляд.       Это злит меня сильнее. Я ввожу сразу три, довольно наблюдая за гримасой боли на твоем лице: теперь ты стер все рамки. Начинаю двигать пальцами под твои громкие стоны. Мы только начали, а ты уже визжишь, как последняя блядь. Странно признавать, но мне это нравится.       Твои пальцы, сжимающие мои плечи, такие теплые, а ногти такие острые, что, царапая, ты буквально сдираешь с меня кожу. Но я не обращаю на это внимание, только шиплю изредка, когда ты делаешь особенно больно.       Хватает минуты, чтобы пальцы входили достаточно свободно. Я выпрямляюсь и, разворачивая тебя, заставляю встать раком. Твоя задница шикарная, такая аккуратная, округлая и, я бы сказал, - идеальная. Как и ты сам. Я шлепаю по ней ладонью, а в ответ ты отзываешься тихим стоном. Я повторяю, и ты утыкаешься лицом в подушку. Тебе нравится, знаю.       Не убирая ладони, свободной рукой провожу по своему члену, размазывая так обильно вытекающую смазку; ты ждешь, поэтому не тяну: держа ствол у основания, ввожу в тебя. Медленно, тягуче. На половине вынимаю, слыша разочарованный вздох и:       - Гуки, не останавливайся..       Сильно закусываю губу, сейчас бы побороть желание оттрахать тебя до громких криков на всю квартиру: нельзя, там, за стеной, в соседней квартире спят твои родители. Будет слишком неловко пересекаться на лестничной площадке, если они нас сейчас услышат.       Снова толкаюсь внутрь, забывая о том, что тебе может быть больно. Я должен быть нежен, как обычно это бывало в моих фантазиях, но наяву все иначе. Я с силой хватаю тебя за запястья, крепко сжимая их своими пальцами, и тяну на себя, заставляя подняться. Сейчас тебе будет больно, хён, но останавливаться я не собираюсь.       - Будь тише, Хосок, - шепчу тебе я. - Ведь твои родители уже спят.       Я знаю насколько ты испорчен, и эта ситуация заводит тебя все сильней. Я вновь начинаю двигаться – сначала медленно, постепенно наращивая темп и позволяя привыкнуть. Но не проходит и минуты, как в голове у меня вдруг что-то щелкает. С каждым толчком в мыслях всплывают моменты, когда ты приходил ко мне, жаловался, что никто не любит тебя, благодарил за нашу крепкую дружбу, не догадываясь совсем, что уже как десять лет я люблю одного лишь тебя.       - Сука!       Перехватив одной ладонью оба твоих запястья, прижимаю их к пояснице. Жалобный скулеж приглушает моя подушка – я знаю, что плечи твои сводит боль, но куда сильнее страдает задница. Толчки становятся резкими, я сорвал все планки и теперь просто отплачиваю тебе за все те годы молчания. Свободной рукой сжимая волосы на затылке, заставляю тебя подняться, и с упоением вслушиваюсь в тихие стоны, коими ты давишься, зажимая губы зубами. Сдерживайся, Хосок. Будь хорошим мальчиком.       Даю тебе возможность коснуться своей плоти. Высвобождая твои руки, ладонями сжимаю бока. Ты сгибаешься пополам, я буквально чувствую, как дрожат твои колени, как дрожишь ты сам, усиленно себе надрачивая, но все это быстро прекращается, и, цепляясь за мою шею своими пальцами, ты обмякаешь в моих руках, задыхаясь от накатившего оргазма.       Я догоняю тебя спустя пару толчков, кончая внутрь. Тебе нравится, ты шепчешь что-то вроде «теперь так тепло внутри», и я понимаю, что степень твоего извращения выше, чем ожидалась. Похуй.       Наваливаюсь сверху, вжимая тебя в кровать, но ты к этому времени, кажется, успел отрубиться. Пока в душе воюют любовь и ненависть, я поправляю одеяло, укрывая твое обессиленное тело, и еще долго наблюдаю за твоим расслабленным лицом, пока сон не настигает и меня.       Я точно знаю, что утром ты уйдешь, не удосужившись меня разбудить. И я точно знаю, что ты еще вернешься ко мне, чтобы пожаловаться на свою жизнь.

А после потрахаться.