Veritalogia

      Ветер лениво шевелит белоснежную занавеску. Там, за окном весна, солнечный ветер, кипень вишнёвого и яблоневого цвета, а в комнате могильный холод и звенящая тишина.       Дверь отворяется неслышно. Тень от порога тянется зловещим трезубцем, поглощает солнечное пространство, крадёт яркие краски весеннего утра, окрашивает безнадёжной серостью воздух.       У тьмы есть лицо. Пустые чёрные глаза. Пустоту терзает вечный голод. Она тянется к свету, к живому яркому огню – он во мраке сияет только ярче – чтобы выпить его, согреться на краткий миг.       Но это невозможно. Пока. Но навестить, лизнуть, напомнить хочется всё равно. И пощекотать холодом сердце. Сжать горло ледяными руками. Дохнуть стылой ненавистью в лицо.       Просочиться на поверхность непросто. Нужна обманчиво-похожая форма, которую можно наполнить. Нужно неосторожно-похожее содержание, с которым можно слиться. Нужно уметь ждать.       Ты ведь тоже знаешь это, светлячок? Глупое доверчивое насекомое…       Бергер изумлённо распахивает глаза – ничего более нелепого он ещё в подобной ситуации не слышал. В этом снисходительном обращении было столько неуместно человеческого, что Кирилл едва не захлебнулся от смеха в обступившей его липкой темноте.       И проснулся.       Сердце бешено колотится где-то в горле, на висках испарина. Занавеска надувается, словно парус, и медленно опадает. Комната пуста. Дверь закрыта. Но Бергер точно знает, что угроза реальна, что война продолжается, что следующий ход – за ним.       Рука сама нащупывает под подушкой телефон:       – Викентий Сигизмундович? Это Кирилл. Вы знаете что-нибудь о человеке по имени Ли Хын Кын?..