Уроды

Он плотнее перетягивает веревки на чужих запястьях, панически боясь, что те ослабли, и его маленькая птичка вот-вот упорхнет в открытое окно. А убедившись в прочности пут, расправляет спину, понимая, что от усердия сбилось дыхание, да на и так сальном лбу выступил пот: он вытирает лицо перепачканным в чем-то платком, вздыхает, вновь возвращая мутный взгляд на свою птичку. А та за последние несколько дней совсем поплохела: красивое лицо рассеченное множеством рубцов побледнело и вытянулось, да и этот отсутствующий взгляд совсем не воодушевлял. - Что же так угнетает моего мальчика? – приподняв лицо пленника за подбородок, теплым, словно яд в нагретом вине, голосом интересуется Чарли. – Ну же, расскажи дядюшке, - он бережно убирает с лица парня своими мясистыми, грубыми пальцами растрепавшиеся синие пряди. – Это будет нашим секретом, - для чего-то добавляет Чарли, быть может, стараясь создать иллюзию доверия меж ними. Но Салли только поднимает на него свои до невозможности голубые глаза и все равно молчит. Тишина выводит Чарли из себя, и он с выступившей у рта пеной от злости замахивается да звонко бьет парнишку по лицу: рука у него тяжелая, хоть удар неряшливый, но боль это никак не приуменьшает. - Тварь! – шипит грузный мужчина, заваливаясь в ближайшее кресло. – Неужели так сложно быть вежливым со старшими? Кто вас вообще такими негодниками воспитывает? От внезапно вспыхнувшей злости у мужчины начинает болеть голова: он устало вздыхает и откидывается в кресле, хватаясь напряженными пальцами за виски. Пытается их массировать, но кто бы что ни говорил – массаж не помогает. Чарли думает: вокруг один обман, никому нельзя доверять. Однажды он уже хотел быть со своей птичкой друзьями, и чем это для него закончилось? Нет, никому нельзя верить. Мужчина вновь тяжело вздыхает и тянется за уже давно остывшим чаем: настойка из чабреца обязательно ему поможет, матушка всегда делала для него этот чай, когда ему было плохо. Нужно только успокоиться и позволить чудотворным действиям настойки сделать свое дело. - А я ведь был уверен, Салли, что мы с тобой друзья, - неожиданно выдает вдруг севшим голосом он. – Наверное, зря только надежды питал, что у такого как я когда-нибудь появятся друзья. Знаешь, меня ведь еще со школьной скамьи никто не любил, не вышел, как говорится, рожей. Мужчина на секунду прерывается и вновь припадает губами к кружке: жадно глотает свой чай, а после с наслаждением выдыхает. - Странное было время, - говорит он, - я маленьким был, все считал, что смогу найти себе друзей среди людей. Думаешь, наивный, да? Вот ведь! Ну и пусть вид у меня неприятный, зато – хороший человек, добрый. Это ведь важно, не так ли? Ну, я думал, что важно. А знаешь, куда мне посоветовали мою доброту засунуть? – он горько усмехается, опуская взгляд в кружку, разглядывает мутную жижу внутри и свое искривленное отражение в ней. Салли по-прежнему молчит, не решаясь произнести ни слова. У него ужасно ноют запястья, перетянутые так, что кажется, уже кровь в ладони не поступает: пальцы онемели и на их кончиках парень чувствует легкое покалывание. Если этот ненормальный не ослабит веревки, этот дискомфорт перерастет в ужасную боль, а потом отмирание. Но Салли не знает, как попросить Чарли об услуге, чтобы это не выглядело желанием сбежать, поэтому он продолжает молчать. - Ну ладно тебе, - обращается к нему мужчина, - не будь таким грубияном, скажи что-нибудь. И впервые за долгое время парень размыкает губы. - Я хочу пить, - хрипит он, чувствуя, как его подводит голос, словно бы глотку забили песком. Мужчина с секунду хмурится, а затем растягивает губы в улыбке. - Конечно-конечно, - отвечает он. – Я же не какой-нибудь там монстр, я всегда очень ценил свою семью. Он не без усилия встает с кресла, чувствуя, как боль простреливает поясницу и на мгновение замирает, пытаясь переварить дискомфорт. Боль не уходит, продолжая терзать его поросшее жиром тело, забывшее уже давно, что такое физические нагрузки. Он тут же начинает потеть и пытается перевести дыхание. Салли смотрит на него со стороны, думает, что если бы не тот невольный случай, он с легкостью смог бы избежать плена этого ненормального дядьки. Но судьба – чертовка, не уберегла его. - С каждым годом все хуже, - внезапно выдает Чарли. – Это омерзительное тело, словно вечно открытая рана: сочится гноем и постоянно ноет болью. Один Господь знает, как я устал. Думаешь, так легко быть изгоем? Салли хочется сказать, что он знает каково это – быть всеми покинутым, но продолжает хранить молчание. Ведь ему на самом деле плевать на Чарли. Всем плевать на Чарли, даже самому Чарли. - Но я не монстр, птичка, я хороший человек, - а в мутных поросячьих глазах столько боли. Он подходит к пленнику и падает перед ним на колени, что-то ноя себе под нос. А его голова с редкими давно не мытыми волосами опускается Салли на колени. Он судорожно хватается за чужие тонкие щиколотки своими руками и редко всхлипывает. - Ты такой теплый, птичка моя, - с трудом выдавливает мужчина, чудом не срываясь на рыдания. И Салли кривится от неприятного запаха, исходящего от этого мужчины, от его небрежных ласк и этих жутких попыток стать друзьями. «Чарли уже давно умер, - думает он, - осталось только отвратное послезвучие, звук гниения, не иначе». И этот изувеченный болью пережиток человека целует его колени, гладит ноги, называет «птичкой», любит его. А Салли, воздев голову к потолку, смотрит на испещренную неровностями да пожелтевшую штукатурку, и думает про себя, что удел уродов – гнить вместе. И никто не придет их спасать.