Уроды

Он вспоминает: Как внутри все переворачивается от очередного удара в живот, и спирает дыхания так, что кажется, - еще одна попытка вдохнуть и легкие, будто воздушные шарики, полопаются в тисках спазма. Но стоит лишь на мгновение продышаться, Пых чувствует, как тут же начинает царапать глотку кашель. - Билл, бля, может, на него сегодня хватит? У тебя и так штрафных жопой жуй, - видя до какого состояния они забили пацана, вдруг одумывается один из хулиганов. – На нем же живого места не осталось. - Заткнись! Просто заткнись! Если струсил - вали. А я проучу эту жирную свинью так, что он… Так, что он вовек не забудет. Пых смотрит на свое обнаженное отражение в высоком зеркале: толстое да обвисшее тело покрыто множеством синяков и ссадин. Так отвратительно выглядеть, наверное, преступление, за которое он будет расплачиваться до конца дней. Как сейчас: скрывая свои повлажневшие от слез глаза за мутно-зеленой челкой; закусывая нижнюю губу, чтобы не дрожала от подкатывающего к горлу кома рыданий. Как сейчас – стараясь быть сильным. Он думает: нужно что-нибудь съесть, чтобы утихомирить бурю всколыхнувшихся эмоций внутри, утопить обиду в коле, заесть злость сэндвичем. Но отчего-то не может сдвинуться с места, очерчивая взглядом каждый изгиб своего уродливого тела. От себя тошнит. Он вспоминает: - Господи, какой уродливый толстый пацан, - хохочет понравившаяся ему девчонка, когда он протягивает ей свежесобранные с клумбы цветы в неряшливом букете. Он так и стоит с вытянутой рукой, слушая, как хрустит его сердце под лакированной туфелькой Аннабет, а она все не успокаивается, смеется, обзывая его жирным уродом. И рядом с ней люди – они тоже смеются. Ведь смеяться над чувствами урода – нормально. Пых чувствует, как по щекам текут горячие капли слез, и обида вырывается наружу, мешаясь с истерикой, от которой хочется кричать, срывая горло: «Почему я?» Он вспоминает: - Потому что ты – урод! И крепче пережимая в руке нож, Пых думает…