Facial Prosthetic

POV Ларри.

      Попрощавшись с Фишером, выпустив наконец из долгожданных, таких недостающих мне все эти проклятые, отвратительные дни, объятий это хрупкое, уже знакомое моим пальцам, тело, источающее нотки терпкого, леденящего кожу, крепкого зелёного чая с лимоном, я мог лишь проводить ученика взглядом, пока тот шёл вдаль, по коридору, продвигаясь в направлении, вероятно, кабинета, где вот-вот должен был начаться следующий урок. Последние несколько суток я был опечален до той степени, когда становится плевать на всё и вся вокруг, не хочется ни есть, ни спать, ни пить, и потому смог высказать, не словами, но слезами, свои переживания. Это именно то, что переполняло меня, пока я день за днём, опять и опять, с невероятным упрямством, предпринимал попытки оказаться рядом с знакомым подростком, бегая за ним хвостиком во время перемен, но не получая в ответ и безразличного взгляда в мою сторону, без всякого шанса быть услышанным, когда я хрипло, выпивший или выкуривший около пачки за день, всё не терял надежды связаться по рации с жителем квартиры под номером 402, который был уж слишком расстроен выговором.       Я не думал бы, что стоит придавать такому огромное значение, если бы не додумался, отчего действительно Сал сотрясался, оказавшись в лапах директора этой прогнившей школы. Дело далеко не в левых червяках, снующих по учебному заведению, которые, только дай им волю, станут строить из себя ядовитых змей, прыская на деле только слюной. Главным пугающим фактором для сверстника являлось опасение насчёт отца. Да уж, вот этот человек вполне мог, как никто другой, разозлиться, и жестоко наказать сына за то, какие слухи ходят по поводу его отпрыска.       Мне была очень некомфортна эта ситуация, и я замечательно осознавал то, что вина всему этому, моя безграничная тяга к мальчишке из другого класса, которой нет ни мерок, ни контроля. Каждый раз, находя в толпе серой массы, что каждый день с нами приезжает в одном автобусе, сидит в одних кабинетах, ест одну пищу, делит один воздух, низкого парнишку в протезе, внутри сразу просыпается дикое желание приблизиться, дотронуться, обнять, прижимая к себе до тихого хруста в детских костях, приложить голову к худому плечу, лбом или подбородком ощущая, насколько оно твёрдое из-за явно недостающего веса в молодом организме. Желание услышать знакомый голос, непринуждённый, немного не дотягивающий до мужественного, изредка переходящий на девичий писк. Да, парень своего звучания нехило стыдился, что отражалось в едва различимой дрожи в, на первый взгляд, уверенном тоне. Меня же устраивало в нём всё, целиком и полностью. Нечасто повстречаешь такой редкий, хорошенький голосок. И в мыслях не было подшучивать на этот счёт, но Сал всегда ждал подвоха, подлянки.

***

Тогда я и добился своего.       Я вернул себе то, что утратил на слишком долгое время. Я пересёк расстояние до родного силуэта. Выглядел он хуже обычного, мне хватило беглого взгляда для осознания: Фишер сейчас чувствует себя отвратно. Он сидел в тени, опустив голову, высматривая что-то в структуре обычной стены. Слишком тихий. Слишком незаметный. Слишком одинокий. Я лишь предположил, что дело было в нашей разлуке. И, вероятно, моя догадка являлась истиной.       Не сдерживая своего счастья от такого близкого, ранее неуловимого, ускользающего, товарища, ноги сами скинули меня вниз, прямо к голубоглазому соседу с четвёртого этажа, а руки потянулись к таким, уже хорошо изученным, узким плечам, хватая беззащитного юношу в свои крепкие объятья, не пожалев своих усилий на этот захват, не позволяя низкой фигуре двинуться в сторону или, хуже того, сбежать. Этого я допустить не мог. Только не сейчас. Другой такой подарок судьбы уж вряд ли мне достался бы. В голову не приходило ни одного слова из всех тех, что я шептал, каждую ночь устало, не смыкая глаз, вытягивая руки вверх, как бы делая это, чтобы коснуться Салли, который, в фантазии, был куда ближе, чем в реальности. К сожалению, раз за разом, все эти мечтания быстро развеивались, оставляя за собой только сосущую боль в области сердца.       В таком положении течение реальности как будто значительно затормозило, внимательно наблюдая за нами, ведь со стороны, если подумать, о Боже, мы так были похожи на пару из сцены в дешёвой романтической мелодрамы, которые так обожали безголовые девчонки, у которых на уме одни отношения и, достойные их внимания, кавалеры. Родители же часто бурчат, что дети как-то слишком рано начали взрослеть. Уж кто тому виной: прогресс, стремительно ползущий ввысь, или же те самые предки, что за работой не умудрялись уделить достаточно времени для воспитания своих чад?       И, подавленный своими угнетающими мыслями на тему того, насколько же хотелось сверстнику уйти отсюда, оттолкнуть меня, как отвратительно находиться рядом с тем, кто может снова разрушить его, и без того, не самую простую, жизнь, я совсем пал духом, сдался и начал взахлёб рыдать на плече у встревоженного подростка, а слёзы приземлялись прямо на ткань одежды Фишера, но этому он значения не придавал. Я позволял себе такие эмоциональные взрывы всего парочку раз за всю жизнь. Например, в детстве, повреждая в очередной раз колено или локоть, с глаз не сходило и одной солёной капельки, чему удивлялись родители других детей, мать же этим гордилась, наверное.       До сих пор помню, отчего заплакал впервые. В тот день Лиза очень сильно поссорилась с отцом. Джонсон старший был сильно зол, он, разговаривая на повышенных тонах, покинул квартиру, топая тяжёлыми подошвами ботинок напоследок так громко, как вообще умел. Мать была попросту разбита этой руганью, она села за стол на кухне и, закрывая лицо руками, стала тихо рыдать. Видимо, не хотела, чтоб я услышал этого. Но, к её несчастью, тогда мне срочно понадобилось выйти из комнаты, и я услышал всё это. Конечно, мне тогда стало очень грустно, и я переживал, за обоих. Так что, подойдя к матери, взявшись пальцами за её одежду, я стал хныкать и хлюпать носом рядышком, как бы перенимая часть обиды у своего дорогого человека.       Салли не пытался меня успокоить, не отвергая моих эмоций, паренёк принялся поглаживать растрёпанные, тёмные и длинные волосы, всё ещё не осмеливаясь заговорить. Наверное, он понимал, что нет смысла утешать меня. И это было верно, правильно. Куда лучше позволить уставшему, опечаленному выплакаться, и уж потом обсудить причину случившегося. Я всё не мог прекратить, будто что-то заклинило, изнутри, выпуская наружу все те горькие слёзы. Послышался тихий, спокойный шёпот Фишера. Тот говорил, как дома он каждый вечер болезненно переживал то, что снова одному придётся глотать неприятное осознание о том, где я был. Я не находился рядом, по воле самого носителя протеза, и не смел себе позволить вломиться в жизнь сверстника без его разрешения. До этого момента. Эти слова грели мою истерзанную душу, и удушающие рыдания отходили на второй план. Постепенно мне становилось легче, и истерика закончилась.       Всё так же сидя с опущенной головой, в конечном счёте решился открыть рот. Горло адски першило, во рту пересохло, а по голове били как по барабану, отчего было трудно собрать в кучку свои мысли. - Боже, я не должен был... Прости, чувак, я стал сентиментальным. Вот дерьмо. - Утирая с щёк влагу ладонями, прерываясь на кашель, обратился я. Мне казалось, что я жалок в таком положении. Так оно и есть, наверняка. От этого непроизвольно с губ сошли ругательства, не самого лучшего звучания из-за сорванного голоса. По поведению обнятого парнишки я бы не сказал, что он уж очень зол или в обиде на меня, но это не притупляло чувства вины изнутри, напротив, оно наваливалось с новой силой. Сейчас мне хотелось больше всего на свете только две вещи: бутылки минеральной, негазированной прохладной воды и поцеловать Салли, обхватить его пальцы своими, замыкая в замок, вдавить в кровать и смотреть в холодные, запуганные, но такие яркие, порой даже пугающие, глаза, наполненные одним желанием и страхом от собственных желаний. Пока я сидел, вцепившись в узкие плечи, обратил внимание на то, какими худым стал этот мальчишка. Я чувствовал подушечками пальцев, как под ними легко было нащупать плечевые кости. И это очень напрягало. Возникал вопрос, а как вообще до сих пор этот юноша умудрялся передвигаться на своих двоих, не сломав ноги, больше похожие на высушенные, мёртвые ветки, оторванные от дерева? Страшно подумать, сколько он недоедал все эти дни, недели. От таких размышлений у самого в животе заболело. Я надеюсь, что ещё не поздно исправить это. - За что ты вообще извиняешься? Это я поступил как козёл. И мне положено сейчас, стоя на коленях, просить прощения у тебя. - Ответил Фишер, и сквозь тон я уловил усмешку парня, которая не излучала злорадства, она была наполнена горестью от содеянного. Но я считаю, что он сделал всё правильно, имея полное право на попытку защитить себя от очередных злых взглядов и языков, что так и норовят затравить кого-то, отличающегося от них, до смерти. Судя по некоторым историям из прошлого от самого жителя 402-й, там, в прошлой школе, когда он жил в Нью-Джерси, то сполна успел получить свою дозу яда от чужих действий или слов, без всякой возможности противостоять в полной мере, окружённый стаей шакалов. Мне кажется, на его месте любой пошёл бы тем же путём отступления, отказался от собственного счастья взамен на безопасное существование, защиту, пойманный в клетку. Поэтому, у меня не повернулся бы язык обвинить Салли в неправильном решении, сказать, что он "поступил как козёл", обидеться на него и игнорировать на протяжении нескольких лет, до окончания выпускного класса. И, всё же, я был рад услышать от пацана, что он также считает себя тем, кто совершил ошибку, заявив о прекращении нашего общения. Надеюсь, что он больше не захочет жить порознь со мной, мы опять будем заваливаться друг к другу, ради игр, выполнения домашней работы, или же в поисках наслаждения своими телами, доверяясь и выставляя напоказ все свои комплексы.

***

      Пообщавшись ещё некоторое время, похохотав вдвоём, как в старые добрые, договорились сегодня затусить в моей комнатке, в квартире, что находится в подвале Апартаментов, вечером, но для начала сверстнику требовалось заглянуть домой, там его ждала чистая одежда, обед, да и портфель он тоже закинет.       Я звал его не столько ради игровой приставки на старом, пыльном телеке и не для одних только разговоров про то, кто что делал, пока мы были в разлуке, сколько рассчитывал вновь умудриться одной рукой скинуть с голубоглазого кофту, другой рукой уже бессовестно лезть под джинсы юноши, краями ушей улавливая эти сладостные стоны, звучащие под прочным протезом. Разумеется, мне эти дни дико не доставало голоса подростка, его рассказов о прошлом и настоящем, которые ещё не довелось услышать от Фишера, когда он оказывался в той или иной ситуации без моего участия. Но, помимо этого, мне критически не хватало и этого хилого, тонкого, очень красивого тела, по моим меркам. Уж слишком трудно сдерживать себя, как только он невзначай разводит ноги, усаживаясь на кресло в виде мешка, укладывая на них руки, держащие джойстик, или же, отворачивает длинный ворот своего тёмного свитшота, оголяя больше пространства на шее для моих нетерпеливых, жадных поцелуев. Вне всяких сомнений, никто не собирается накидываться на гостя, стоит ему переступить чужой порог, если он будет против. Однако, чутьё моё подсказывает, что, на практике, этот юноша и сам не прочь спровоцировать меня, позволить мне то, что не было никому дозволено в его отношении раньше. Да ладно, каждая его реакция на мой напор была только положительной. Более того, нередко он сам, почти буквально требовал продолжения банкета. Я вовсе не пытаюсь оправдать себя и отмахнуться от звания извращенца, если кто-то так и видит моё поведение - то пожалуйста, мне-то что с того.

***

      Выбравшись из плена учебной рутины, вскоре мы отправились на остановку и оставалось дождаться транспорта. В связи с тем, что помимо нас было ещё достаточно лишних ушей и глаз, мы стояли поодаль, расстояние же между нами составляло около пары метров, на всякий случай. Никому не хотелось повторно оказаться в кабинете директора, в особенности, Салли. Там и тут ученики общались на всякие глупые темы, вроде ближайших каникул, их ожидания, погоды, новостей по телевизору, а также насчёт уроков, всяких контрольных, которые вот-вот предстоит написать. Всё это меня не интересовало, я только глядел во все глаза на ту фигуру, лицо которой закрыто за протезом, не скрывая своего взора, зажав в губах очередную ментоловую сигарету, уже подпалённую, вдыхая едкий дым и выпуская тот обратно на уличный воздух через ноздри. Руки, как обычно, укрыты в карманах брюк, в поисках тепла, ветер всё таки мог отморозить конечности, несмотря только лишь на начало зимы без снега и дневного времени суток, когда зачастую сохраняется плюсовая температура. Парнишка, стоящий в тёмно-серой, утеплённой толстовке с капюшоном, не надев тот, натирал своей правой рукой левую, иногда сменяя их, пытаясь так разогнать кровь по венам и хоть немного согреть себя. Если бы повсюду не сновали надоевшие, знакомые рожи, я позволил бы себе обнять невысокое существо, прикрывая того своим телом от неприятной погоды и лёгкого мороза, который с каждым днём подкрадывался всё ближе к городским улицам.       Заслышав поблизости звуки движущейся механики, я перекинул свой взор в том направлении, отрываясь от разглядывания товарища. Ну наконец-то! Такими темпами и зад отморозить - плёвое дело. Если ни чего похуже. Затушив окурок, я отсмеялся в ладонь, нахваливая самого себя за столь искромётный юмор, тихо прыская от смеха, не желая, чтоб это заметил Фишер. Ведь в этом случае пришлось бы посвятить также и его в свои дурные шутки, которые парню никогда не приходились по душе. Я уселся в средних рядах, занимая места рядом с друзьями. Они, на удивление, сегодня представляли из себя уникально проницательных ребят, сразу раскусив, что моё, совсем недавно, грустное выражение лица сменилось немой радостью. Но, как бы те не пытались допросить меня, узнать, что успело произойти, я только молча глядел в окно, а вернее, делал такой вид. Вместо этого меня интересовало отражение от стекла, в котором был виден тот самый юноша, благодаря которому в глазах вновь светятся огни, а на губах застыла мягкая улыбка.       Голубоглазый уселся прямо по ту сторону прохода в автобусе, там оказалось свободно, что, безусловно, очень удачное стечение обстоятельств, так что никто не мешал ему наслаждаться уединением, сидеть с самим собой и, как по традиции, разглядывать парки и улицы, которые транспорт проезжал, развозя по остановкам учеников. Я же, незаметно для чужих глаз, таких занятых разглядыванием себя в маленькие зеркальца или своих собеседников, со всякими словесными оборотами описывая какую-то просто фантастически увлекательную историю, по мнению самих рассказчиков, конечно, явно вгоняя только в сон своих слушателей, ибо те, потирая веки и зевая в ладони, порой даже и не смотрели в лицо говорившего, без всякой жалости игнорируя чужие старания, раз за разом смотрел прямо на Салли, на фигуру, будто запечатанную прямо на окне, такую необычную и неподвижную. А один раз, уверяю, он вдруг тоже прекратил смотреть на то, что находилось ЗА окном, и поглядел на то, что было видно НА окне. Если быть точнее, этот мальчишка пристальным, тяжёлым взглядом вцепился в меня, мои черты лица, в конце встречаясь взглядом. От такого дыхание перехватило. Только на миг, мы столкнулись, но казалось, что мы оба переглядывались очень долго, не отводя на протяжении некоторого времени взоры. Отцепив же наконец себя, не без усилий, от чужого отражения на стекле, я поглядел на одного из знакомых, что как раз заканчивал свой любимый анекдот, в конце которого я всегда смеялся. В этот же раз я смеялся куда громче и открытее обычного.       Приехав домой, я дожидался, пока отъедет автобус с противными детишками, наполнявшими его, чтоб наброситься на Фишера, в прямом смысле этого глагола. Однако, только я двинулся к этому человеку, как он резко остановил меня, попросил просто разойтись по квартирам, потому что не готов пока со мной контактировать как-либо. Да, это было несколько... неприятно, но я смог понять и принять выбор подростка. Так что мы и правда, сказав друг другу только "до встречи" в лифте, разъехались по своим этажам.

***

      Появившись на горизонте пыльной, тёмной комнаты в квартире с номером "1B", я первым делом откинул в сторону тяжёлый, тёмно-синий ранец, скорее даже грязный и выцветший за годы службы, местами уже порванный под давлением тяжёлых грузов в нём, нежели чистый и опрятный на вид. После этого разулся, переоделся в нечто более домашнее и закинул себя на кровать. После столь тяжёлого дня было приятно очутиться в нежных, заботливых руках Лизы, которые чувствовались через эти аккуратно постеленные простыни, взбитые подушки и выбитое одеяло, излучающие один только уют и комфорт. Немного так отдохнув, пришла идея к новой картине, которую я бы с радостью изобразил на холсте. Конечно, обычно лень побеждала моё желание творить, но когда в дело вступало вдохновение, всякие отмазки уходили прочь, оставляя пространство для одного лишь самовыражения в собственное удовольствие. Поэтому, я поднялся с постели, завязал с помощью резинки тёмные, растрёпанные волосы в высокий хвост, дабы они не мешали мне при рисовании, и, усевшись на невысокий табурет, оглядев пространство, стал делать набросок.       Мне хотелось передать в работе неописуемую красоту ночного неба, раскрывающего перед людьми свои красоты, так манящие загадочностью. Не могу себе представить что-то, прекраснее этих небесных светил, подмигивающим нам снова и снова, каждую ночь, когда облака и тучи не закрывают на них обзора. Для меня была лишь одна вещь, более загадочная и при этом сказочно прелестная. А вернее, даже не вещь, нет, это был человек. Естественно, им являлся мой дорогой Салли Фишер.       Это был первый и единственный юноша в моей жизни, так похожий на звёздные вечера, такой таинственный, полный недосказанности, неизученный, как бы долго и мучительно я не выуживал из него воспоминания о прошлом, жизни в другом городе и его матери. И несмотря на это, чертовски хорош собой, как внешне, так и внутренне. Это был такой парнишка, к которому можно было всегда обратиться с проблемами, бедами души, а он бы приютил, обогрел и успокоил. Я прекрасно понимал, что самому школьнику не хватало такой поддержки долгие недели, месяцы, годы, и поэтому я всегда был готов послушать, что гложет этого раненного зверька, запуганного и загнанного в угол, пытающегося всё ещё злобно рычать в ответ и скалить свои зубки.       Отвлекаясь на сторонние размышления, я и не обратил внимания, как уже прекратил заниматься созданием очередной работы и перешёл в кровать, снял частично одежду, накрылся одеялом и, проделывая взором, словно лазером, дыры, тщательно обдумывал, о чём поговорить и с чего начать, когда на пороге появится важная мне низкая фигура с двумя забавными хвостиками, подпрыгивающими при каждом следующем шаге человека, чьё лицо сокрыто за плотной стеной из протеза, по форме напоминающего овал.       Что-то совсем сморила меня эта тема, и я медленно начал погружаться в сон. Точнее, неосознанно проваливался в пучину сновидений, которые осторожно, медленно подходили ближе, проникали в мозг, возникая оттуда же. Но мне было не суждено отдохнуть в тот момент. Всё было прервано неуверенным стуком по ту сторону двери. Видимо, от полудрёмы я пропустил шум лифта, который сюда спустился, пропустил и шаги, звук шаркающей подошвы о старые полы так же обошёл мои уши.

***

      Поднявшись с кровати не сразу, я не спешил подбираться к преграде, разделяющей меня от столь желанного сверстника, вместо этого я вслушивался, пока стук отчётливым ритмом накрывал тишину здешней локации. Когда же Сал отступил, прекратил стучать, и начал, вероятно, возвращаться домой, я рывком поднялся с постели, быстрым шагом переступил плёвое количество метров и резко дёрнул ручку так сильно, что даже послышался какой-то сторонний скрип от того, который исходил просто каждый раз, считая и те разы, когда я старательно, едва ли дыша, неспешно, ласково тянул в свою сторону деревянную старушку, не желая этим неприятным звуком навредить чьему-нибудь слуху. В тёмном, неосвещённом коридоре я отчётливо различал только два ярких кристалла, переливающихся, казалось, и ранним утром, и глубокой ночью. Порой я видел в этих радужках собственное отражение, но не оно так сильно привлекало моё внимание при очередном взгляде на прорези в протезе юноши. Однако, в свою очередь, сам подросток вовсе не глядел на меня, его взор привлекало что-то иное. Я последовал за ним и понял, что таким образом Фишер только задавал немой вопрос о том, где сейчас находится Лиза. К сожалению, мои телепатические возможности далеки от идеала, и поэтому я соизволил опуститься до жалкой, человеческой речи. - Сегодня мама предупредила о том, что задержится. Не думаю, что она будет против того, что ты заглянул ко мне в... - И тут дошло, я ведь и не знаю, который даже час сейчас. Застряв с уточнением времени, стал про себя, сонный, соображать, где же мне найти максимально быстро часы: посмотреть на настенные или на те, что обычно покоились на тумбочке? - Десять часов вечера, - щедро подсказал гость, молниеносно рассмотрев и циферблат, и положение стрелок в его границах. Я благодарно кивнул, а после почесал затылок. - Да, время не самое подходящее для посиделок, но, наверное, были обстоятельства, из-за которых ты... - И вот, в конечном счёте, низкий мальчишка шагнул навстречу той единственной комнате, в которой, пусть и худо-бедно, уже горела одиноко висящая лампа. Только искусственный свет пал на почти прозрачную, бледную и отдающую зеленоватым, несколько болезненную на вид, кожу, как я с ужасом узрел, что помимо этих перечисленных особенностей, на теле появились не просто какие-то отметины, а самые настоящие следы побоев в виде синяков и ссадин, жадно расползающихся по мягкой ткани рук, перекрывая собой огромное пространство. От такого зрелища я невольно дёрнулся, а голова повернулась влево, будто она захотела пожить своей жизнью, а глаза отказывались верить в увиденное мельком. Осознав реакцию, я тут же вернул голову в прежнее положение, и потянул пальцы к пораненному человеку с желанием поближе ознакомиться с этими замечательными прелестями, так любезно кем-то оставленными.       Салли же и не шелохнулся. Он, как в тот раз, стоял на месте, не то чтобы одёргивая плечами или шевеля руками, этот пацан дышал так размеренно, что я даже начинал сомневаться, слышу ли его дыхание или где-то выполнял работу построенный человеком механизм, чётко соблюдая заданные ему параметры. Ощутив чужие прикосновения, подросток продолжал стоять так же смирно, точно он стоял на посту охраны Её величества Королевы Елизаветы I, и не смел себе позволить хоть какое-то телодвижение, пока не пройдёт его смена. Чем больше времени проходило, пока я задирал длинные рукава кофты, вглядывался в каждый, мельчайший, след от чьи-то ударов, тем сильнее становилась моя злость в направлении той сволочи, которая посмела прикоснуться к мальчику, за всю жизнь не тронувшему и мухи, не считая подонков за школьным двором. Медленно, Фишер поднял взгляд на меня, высматривая не мои черты лица, а наблюдая реакцию на увиденное. Не думаю, что его ожидания представляли что-то другое. - Какого хрена... Сал, что с тобой случилось? - Прямо в лоб выдал я, отбрасывая вариант зайти издалека и подготовить собеседника к главному вопросу, висящему в воздухе между мной и моим ночным гостем. И тогда уж низкорослый сверстник подал признаки жизни, выпрямившись, и одёрнул свои руки прочь от моих глаз. Спрятав конечности за своей понурой спиной, юноша быстро опустил взор, больше не пытаясь продолжать смотреть вверх. Вздохнув, я потёр устало висок, начинающий разгораться букетом болезненных импульсов. Тёмные, густые брови нахмурены, а руки сложены накрест. Я жду объяснений, даже если сосед с четвёртого этажа не думает делиться со мной источником всех этих ран. Меня переполняет гнев. Не на партнёра, конечно. Человек, носящий протез, явно не мог так кому-то насолить, чтоб его за это хорошенько побили. Полагаю, виноват кто-то дикий, способный тронуть другого человека только из-за того, что день не задался или событие, совсем не связанное с Салли, испортило кому-то настроение. Сжимая кулаки до боли в побелевших от усилия костяшках, до боли в ладонях, вжимая короткие ногти в мягкую кожу до колющей боли, я стоял молча, не собираясь повторно проговаривать свой вопрос. Пацан не глухой, да и судя по реакции, он и с первого раза уловил суть. Наверное, придумывал самую правдоподобную отмазку, которая могла бы прозвучать сейчас, дабы не напрягать меня своими проблемами, успокоить. Это вполне в стиле знакомого подростка. - Это... разговор с кое-кем не задался. Забей. Я могу у тебя остаться? - Всего три предложения слетело с губ напротив, а непонимания в моей голове возникло ещё больше прежнего. То есть, не задался у него разговор? Насколько узколобым должен быть собеседник, чтобы из-за одних слов накинуться с кулаками, ещё и на того, кто, очевидно, никогда бы не одержал победу в драке, будучи бойцом-одиночкой? И какое, нахуй, "Забей"? Как мне забить на тот факт, что дорогого мне человека отмудохал какой-то дегенерат, поговоривший не языком, а только своими грязными, вонючими руками с хрупким, невысоким мальчиком? Как забить на все эти синяки и ссадины? И по какому такому празднику Фишер стоит передо мной в домашней одежде, но при этом просит остаться у меня? Мне кажется, его "остаться" подразумевает ночёвку. Блять, а где был отец ребёнка, которого так сильно избили? Я ни хрена не понимаю, что только что происходило четырьмя этажами выше, и почему я теперь не вижу перед собой парня, который увлекается мистикой, с восхищением переживает каждое приключение, не скрывая эмоций в моей компании даже под своим толстым, местами поцарапанным и расколотым на две детали, небрежно соединённым протезом. Я вижу до глубины души оскорбленного, разбитого, как снаружи, так и внутри, дико уставшего от хуйни, происходящей вокруг него, человека, желающего простого спокойствия, заснуть крепким сном в тёплой кровати и крепких объятиях, никогда больше не просыпаться, прекратить попытки наладить собственную жизнь, завести друзей и просто хорошо проводить время. - Я всё объясню. Позволь мне пройти. - Монотонным, тихим голосом, отчеканил Сал. Даже слишком тихим, переходя почти на шёпот, словно кто-то или что-то за стеной могло услышать непозволительно много, раскидать это по другим этажам, стенам и донести до ушей обидчика юноши. Одобрительно кивнув, я отошёл ровно на шаг, пропуская в свою комнату соседа. Если ему это необходимо прямо сейчас, мне нетрудно помочь. Хотя, какая это вообще помощь. Думаю, помочь мне ему придётся позже, как только я доберусь до своей небольшой аптечки, всегда лежащей в одном из ящиков, ведь я далеко не самый аккуратный человек: нередко умудряюсь порезаться, затачивая канцелярским ножом карандаши или об острые края тетради, спотыкаюсь пьяным о собственные длинные ноги, перелетаю через себя и приземляюсь прямо лицом в разного вида поверхности, не всегда предназначенные для такого падения, обжигаюсь, и тому подобное. Наверняка немало уйдёт бинтов и бетадина. Лишь бы после этого светловолосому полегчало. Напоить чаем. И уложить спать. А утром уж придумаю что-нибудь. Либо с учёбы отпрошу, скажу, что нехорошо себя чувствует, либо поднимусь наверх быстро, похватаю нужные вещи, рюкзак там, чистую одежду, и вернусь сюда, отдам, и после мы вместе отправимся в любимый и прекрасный Ад, поглядеть на уже приевшиеся кабинеты, учителей, одноклассников и детей с других классов. - Ну что, выкладывай, я весь во внимание. Надеюсь, что ты умный малый и не станешь лапшу вешать на уши. - Довольно серьёзно обратился я, неустанно глядя на пострадавшего, который продолжал отводить взгляд и прятать от меня свои руки. Мне почудилось, что это и не в моём стиле, вот так, с каменным лицом, нахмурив брови, стоять с опущенными уголками губ, чуть сощурившись и смотря на товарища, говорить с ним, как с сыном, который пришёл домой избитый и не признаётся в том, кто так с ним поступил. Мне понятно, что Фишер пытается вести себя по-взрослому, уже с ранних лет он постепенно готовится к самостоятельной жизни и не хочет, чтобы кто-то, будь то просто обеспокоенный человек рядом, незнакомец, или подросток, отчаянно любящий его, всегда находящийся поблизости и поддерживающий в любой ситуации, были обременены неудачами и бедами человека, скрывающего своё лицо за медицинским прибором. Но это же не значит, что надо отталкивать каждого, кто протягивает руку помощи. Возможно, в его голове блуждали мысли о том, что он злоупотреблял чужим дружелюбием и заботой, что довольно ему приносить окружающим, близким людям неудобства и тянуть их вниз за собой, своими эмоциями. По крайней мере, именно такой вид был у Салли. Усердно перебирая за спиной пальцами, что было видно в отражении зеркальной поверхности, находящейся прямо напротив позднего гостя, стоящего задом к нему, товарищ штурмовал свой мозг, подбирая, вероятно, наименее травмирующий и наиболее абстрактный ответ в подобной ситуации. У меня не было желания каждые пять минут тыкать в парня, подгонять его, и потому я терпеливо ожидал, не посягая на личное пространство визави, не отвлекая его своими действиями. - В общем... Отец всё же узнал о нас. Наверное, со школы всё-таки позвонили. И ему совсем не понравились наши... взаимоотношения. Он напился и решил поднять на меня руки. Точнее, ноги. - Пытаясь придать разговору максимально непринуждённый тон, рассказал мальчишка, в конце приняв попытку отшутиться по поводу рукоприкладства его родителя. Однако, попытка эта вовсе не увенчалась успехом. Напротив, услышав о том, кто же рискнул обидеть моего человека, я почувствовал новый прилив недовольства, ко мне пришло чувство предательства, так странно, ведь это Сал должен чувствовать себя так. Судя по его голосу, который даже дрогнул за всё время, пока говорил сосед, он не напрягался так сильно по поводу того, что пережил всего некоторое время назад. - Какого хуя? Чувак, это ненормально. Мы должны срочно сказать об этом копам! - конечно, я и по себе отлично знал, как "хороши" нынче эти псы в форме, но, честно говоря, пока что в голову варианта получше не пришло. Действовать только вдвоём - идея не из лучших, ещё с прошлого раза сотрудники поглядывают на нас, как на сумасшедших. Пф, да мы помогли им схватить преступника, и вот наша благодарность! А где мой отец? Хоть один из этих придурков занимался этим делом? Да хрен там! Но в любом случае, просто сидеть, сложа руки, мне не позволяла завышенная жажда правосудия. Я не мог, молча, хлопая ресницами, всматриваться во все эти раны и ничего не сделать с тем, кто так безрассудно позволил себе наглость надломить и без этого, неполноценного ребёнка, каким считал себя сам Фишер. - Пожалуйста, давай без концертов. Я устал. Иди сюда. - Прикрыв большие глаза, обратился юноша, протягивая длинные, тонкие и покалеченные руки. Выдохнув, шагнул навстречу, сбавляя между нами то небольшое расстояние, ранее разделявшее нас. Он обхватывает своими поломанными крыльями меня, обвивая конечностями талию, захватывая в свой лёгкий плен и мои клешни. Я не двигаюсь, слушаю размеренное дыхание Салли, опускаю глаза - и вижу два омута, в которых черти до безумия послушны, их яркая чешуя не переливается адским пламенем, она напоминает волны в бушующих океанах, раскатистые молнии в гром и самый холодный лёд Северного полюса. И не в моих силах ослушаться предводителя этих тварей - самого чистого существа из всех, виденных мною до этого. На первый взгляд он - сама невинность и белизна, не ослепляющая, но дарящая небывалое спокойствие, мягкая и тёплая. Но подойдёшь поближе, и на тебя падёт обжигающий холодом и безразличием взгляд, под которым сокрыты самые грязные и извращённые намерения. Я надеюсь, что знаю человека, который меня обнимает. И сильно боюсь, что он может в один день измениться так, что мне никогда не узнать его вновь.       В ответ я вытащил свои руки из желанных объятий и, заведя их на затылок мальца, прижал к себе того, уткнувшись в голубую макушку кончиком острого, длинного носа. Сделал глубокий вдох, в нос ударил знакомый аромат, и мне стало и правда легче, безмятежность обогрела мою беспокойную душу и я выдохнул, полный ясности рассудка. Каждый такой сеанс я был удивлён тому, как запросто удаётся парню утихомирить меня, не применяя даже никаких хитростей или специальных уловок. Думаю, иногда он ненамеренно приносил мне тишину и покой, делился ими, ведь сам всегда испытывал переизбыток этих состояний. Слишком спокойно. Слишком тихо. Порой подросток открывался и делился со мной, как, казалось бы, беспечная, хорошая жизнь могла доводить его до немыслимых истерик, припадков, в которых он яростно бросался протезом в бетонные стены, и как в один день эта штука развалилась надвое, отчего пришлось её ремонтировать. - Мы могли бы сегодня... пойти до конца? Мне надоело, что даже мой папа обращается со мной, как с безмозглым. И надоело, что мы с тобой ведём себя тоже как дети. Я хочу почувствовать себя... взрослым. Законченным. - Едва слышимо нашептал мне в грудь парнишка, опустив голову вниз, наверняка, глядя теперь в упор на принт футболки, которая почти бессменно покрывала приятной тканью голый торс. Меня дёрнуло от такого заявления подростка. Вот сейчас его слова в самом деле звучали как детский лепет. Только сопляки, мечтающие стать взрослыми, совершают по-настоящему недетские поступки, дабы в глазах своих сверстников показаться старше, умнее, опытнее. Но такие проделки зачастую ни к чему хорошему не приводят. Так один дурак уже начал курить и пить начал. Думаете, больно начитанным и грамотным от этого он стал? Как бы не так. Я совсем не хотел торопить своего партнёра, пускай и каждое его прикосновение будоражило ум, задевало что-то внизу живота, расползаясь змеями ещё ниже, заползая в самое сокровенное, задевая и, несомненно, возбуждая. В данный период жизни меня больше интриговало и заманивало желанное понимание чужих чувств, бережное отношение к дорогому мне человеку, а не пресловутые постельные сцены и телесные контакты. К тому же, я отлично осознавал, что если одним зимним днём вкушу этот запретный плод, то после не смогу оторваться, отпустить и отказаться от всего полученного. В общем, были у меня причины отказать. - Послушай, ты мне очень нравишься. Клянусь. Но я совсем не хочу торопить нас. Давай подождём с этим, хорошо? Обойдёмся сегодня поцелуями и ляжем спать вместе, - оценочно поглядев на отбитые руки пострадавшего, предложил я сделку. Сал отпрянул и, подняв тыкву, поглядел на меня своими кристально-голубыми глазами, будто проводя сканирование, просматривая, как там функционируют мои мышцы, кости, органы и прочее. Я бы даже поёжился от такого взора, если бы не привык. Вздохнув, подросток дал положительный ответ, приняв моё предложение.       Мы переместились к постели, я стал вытягивать из недр своего комода вторую подушку для гостя, ибо на одной было бы спать не очень удобно. Но, прежде чем лечь, я пообещал себе осторожно обработать раны юноши, уж мало ли что. Сосед без особо энтузиазма отнёсся к этой моей прихоти, но и перечить не стал. Уложив предметы, которые мне пригодятся для выбранной процедуры, я, смочил кусочек ваты обеззараживающим средством, слегка выдавив лишнюю жидкость, принялся мягко касаться тонкой, бледной кожи. Фишер держался кремнием, он не выдавал ни звука, хотя и было понятно, что он ощущал неприятное пощипывание, приходящие с проникновением лекарства под клеточки повреждённой ткани на руках соседа с четвёртого этажа. Присмотревшись поближе к вещам, надетым на низкое, некрупное тело подростка, я открыл для себя наличие засохших капелек крови и на одежде светловолосого гостя, предложил ему сменить эту одежду на свою, на что он согласился. Поднявшись с кровати, прихватив с собой медикаменты, я в несколько шагов пересёк комнату, оказался на другом её краю, сложил на место взятые предметы, вынул из другого ящика искомую вещь. Выбрал светлую футболку пастельного цвета, наименее поношенную и запачканную красками из тех вещей, которые у меня есть. Я выпрямился, обернулся и узрел... Салли, отвернувшегося к стене, стянувшего с себя майку и обхватившего руками самого себя. Одежда отложена им аккуратно в сторону. Ему холодно тут. Из-под тонкой кожи виден каждый позвонок, будто он вот-вот прорвёт последнюю преграду и вырвется наружу. А на сгорбленной спине зияют созревшие, как ягоды, тёмно-фиолетовые синяки, с вкраплениями красного. Я думаю о том, каково оказаться на его месте, и невольно по телу пробегают мурашки. Поднося одежду, я протянул её через плечо сидящего. Юноша отпустил свои плечи, одной рукой он взял переданную ткань, а другой ухватился за мои тонкие, длинные пальцы. Я сжал тёплую ладонь и подумал, что в этом израненном сердце ещё отчаянно бьётся жизнь, пусть и не цепляется за неё так сильно. Если бы не мои выплаканные слёзы ещё днём этого дня, я бы вновь предался сильным эмоциям. Мои запасы были опустошены, и оставалось только искривить брови, приблизиться и положить на плечо товарища голову, вдыхая запах хорошо знакомого мне тела и плохо изученной души. Фишер поворачивает в мою сторону голову, тормозит, и затем возвращает её в начальное положение. Наверное, вспомнил о протезе и пожалел в который раз о его необходимости. Скорее всего, этому мальчику хотелось бы однажды прикоснуться ко мне не взглядом, а губами.       Мы посидели таким образом с несколько минут, хотя, казалось, счёт пошёл на часы. Затем, я почувствовал лёгкую боль в затылке, и мне пришлось подняться. Парень отпустил руку, взял кофту и начал надевать её, протискиваясь в растянутую горловину угловатым гипсовым изделием. Я без комментариев наблюдал за этим процессом. Закончив, он пересел так, что теперь находился лицом к лицу со мной. И глядел прямо вглубь, за грани телесной оболочки, выискивая там, внутри, что-то такое, чего я сам в себе никогда бы не смог отыскать. А я пытался прочесть хоть одну эмоцию в этом затишье, пока не почувствовал, как духовно захлёбываюсь в двух океанах, так внимательно продолжающих смотреть. Замерев, мы не могли оторвать друг от друга взоров, будто играя в "гляделки", избавив себя от правила, гласящего, что моргать запрещено. Мне очень хотелось в этот момент обхватить подростка и оградить его от окружающего, безумно жестокого мира, так просто играющегося с людьми, как ему вздумается. Укрыть, защитить. К сожалению, как бы я не мечтал об этом, не в моих силах помочь во всём опустошённому парню. В некоторых ситуациях его врагом становится собственное отражение. И тогда уж, как ни старайся, ты не сможешь ничего поделать с этим. Оставалось всего лишь находиться рядом и поддерживать выборы человека поблизости. Мучительно наблюдать, как с трудом ему даётся каждая такая схватка.       Невысокая фигура вдруг обняла меня, в ответ я губами притронулся к холодной поверхности, что так бережно охраняет переживания юноши, скрытые по ту сторону. Я верю, что сейчас нам обоим стало как-то легче. Я старался сильно не вдалбливать в голову мысли о самом настоящем насилии, происходившем ровно на четыре этажа выше, не зря японцы это число считают проклятым. А Сал, вероятно, предпочёл всей чертовщине вокруг возможность сделать перерыв, остановиться после длительного бега и поглубже вдохнуть воздуха.

***

      В комнате не горел свет, мы лежали, обнявшись, под большим, тёплым одеялом, я слушал приглушённый шёпот соседа, который не имел смысловой нагрузки, но ублажал слух. Я лежал в домашней одежде, мне было как-то некомфортно находиться в подвальном помещении без отопления полуголым, так что одеваться приходилось. - Ларри, ты спишь? - Задал вопрос юноша, отвлекаясь от своего монолога. Я поднял веки и посмотрел на парня, чуть прижимая того к себе. Частенько сон приходил ко мне в позднее время, отчего я мог либо ненароком проспать, либо досыпать положенное прямо на уроках, вне зависимости от урока или преподавателя, забивая на всё. Бывало, доставалось за это, но что я мог поделать, когда организм требовал законные восемь часов в день? - Нет, а что? - Я ответил на тон тише обычного, хотя в этой квартире кроме нас никого ещё не было: мама обычно хлопает входной дверью, как по привычке, а лифт - достаточно шумный агрегат. Мальчишка опустил глаза и упёрся взглядом в простынь, согретую теплом наших тел. - Ты можешь.. коснуться меня? Я имею в виду шею. Мне бы стало полегче. - так, чтобы Сал не заметил, я хохотнул в кулак, сжатый свободной рукой. Вот же лис, а не человек! Ты тут лежишь, думаешь, о чём размышляет пацан напротив, а этот совсем зелёный подросток так и норовит подставиться под мои губы. Эх, от него ожидаемо, но не в такой момент, когда, казалось, настроение было неизбежно испорчено, а романтический вечер после разлуки безнадёжно разбит о берега реальности. Естественно, стоит ему предложить, и я уже не в силах отказать. Но, мне чертовски хотелось поиздеваться над своим ненасытным партнёром, уж больно этот дьяволёнок горяч, когда начинает злиться. Видели бы вы мои восхищённые взоры в тот день, когда он мутузил ногами и руками тех школьников, которые чересчур надеялись на количество дерущихся и свои силы. Эх, я бы с удовольствием нарисовал таким Фишера. - Я же говорил, что мы оба не в том состоянии, чтобы я в первый день лез на тебя и яростно выцеловывал твою фарфоровую кожу, такую приятную наощупь, запах которой мог бы свести с ума любого, но достался только мне. - Готов заверить, я никогда прежде настолько утончённо не подшучивал над кем-либо. Точнее, отчасти я сказал правду чище воды в ручьях, до которых ещё не добрались пищевые и прочие отходы, так заботливо раскиданные людьми-свиньями, ведь им абсолютно всё равно на то, как природа страдает по их вине. Но, интонацией и выбором слов сказанное было преподнесено как некий сарказм. Юноша, с прищуром глядя под протезом, выражал очевидное недовольство, услышав такое от меня. - Я совсем не расположен к шуткам сегодня, Джонсон. Просто, чёрт тебя побери, сделай это! - Уже обычным тоном потребовал голубоглазый, прекратив говорить тише. Что же, я понял и принял настрой парня с забавной причёской. Придвинув к себе поближе искусителя, я приткнулся к нежной, бледной коже, в том месте, о котором прежде говорил сосед с четвёртого этажа, тёплыми губами, увлажняя их собственной слюной, проводя то по верхней, то по нижней, губам мокрым языком. Парнишка тут же расслабился, можно сказать, начал плавиться в моих объятьях, с усердием подставляя наибольшее пространство так, чтобы ещё и не задеть меня протезом случайно. Этот чел был крайне осторожным в обычной жизни, но при этом подпускал меня до такой степени близко, насколько он мог, без всяких размышлений вверяя себя в мои желания, столь же сильные и яркие, как у Салли, сносящие крышу под корень. Поднимаясь всё выше, я всё лучше слышал нетерпеливый скулёж мальчишки, чувствовал, как градус его возбуждения полз в том же направлении, куда двигался и я. Спускаясь вниз, ощущал, насколько крепко сжимали одежду на мне цепкие пальцы, а его ноги сами собой сводились, пока их владелец, подобно пьяному угару, забывая о своих печалях, придавался самому пикантному способу расслабиться.       Думаю, никто из нас не хотел бы останавливаться, пока в деревянную дверь кто-то не забил, что было сил. Мы тут же отодвинулись друг от друга, да так резво, что я даже зацепился таки головой за низ медицинского прибора, днём и ночью ограждающего от посторонних и от меня тоже лик юноши, вероятно, не желающего показывать кому-либо то, что осталось от его лица. И тогда же догадался, по какой причине Фишер был таким аккуратным - эта штуковина реально мощная. Думаю, ей и убить можно, при должном старании.       Нетрудно было определить, кто посреди ночи пришёл сюда. Лиза неторопливо приоткрыла дверь, впуская в мою мрачную обитель искусственный свет, исходящий от ламп в гостиной. - Привет, дорогой! О, я вижу, Сал остался у нас. Вы уже легли спать? Ой, не буду мешать тогда. Я надеюсь, вы помните, что вас обоих ждёт школа завтра. Не проспите, а я вам завтрак утром приготовлю. Хорошо, мальчики? - Боже, время от времени мне было очень стыдно за болтливость моей матушки, она говорила достаточно быстро и много, что некоторых знакомых забавляло. Похоже, соседа с 402-ой квартиры такая черта матери не особо напрягала. Полагаю, напротив, ему не хватало людей, разговаривающих без умолку. - Спокойной ночи, мам. Спасибо. - Кратко отозвавшись, я уловил, как дверца закрылась с обратной стороны, и наш с подростком покой был восстановлен. Я звучно вздохнул, а мальчишка придвинулся обратно ко мне. Обхватив плечи голубоглазого и позволяя тому обнять себя за талию, я сонно прикрыл глаза и вдруг мне чрезмерно захотелось спать. Также пожелав сладких снов товарищу, я окончательно погрузился в мир сновидений. Странно, но сны зачастую забывались мной сразу после пробуждения. Чего не сказать о человеке, заснувшим рядышком. Он каждый день, при встрече в школе или в коридорах Апартаментов, делился тем, что ему приснилось прошлой ночью. Его видения были зачастую пугающими, местами непонятными мне, а про некоторые парень и вовсе не молвился.

***

      Утро обещало быть беззаботным и прекрасным, если не считать того, что учёба поджидала нас и сегодня. Но, как известно, обещаний своих оно не выполняет.       Я поднялся, на удивление, очень резво, без всяких попыток прилечь "ещё на пять минут" и проспать несколько уроков. Чего не сказать по поводу Салли. Этот чувак, похоже, был нереальной соней. Это сразу показалось мне странным, ведь я почему-то всегда считал, что этот пацан - достаточно собранный, пунктуальный и вообще в большинстве ситуаций ведёт себя слишком правильно, учитывая, в какое время и в каком обществе он растёт. Постепенно собираясь, я постарался разбудить юношу, слегка раскачивая того из стороны в сторону, осторожно взяв его за плечи. Попытки мои успехом не увенчались. Тогда, я решил позволить ему поспать ещё чуть-чуть, а сам пошёл расчёсывать свои длинные, тёмные волосы и одеваться. Когда в моих руках очутилось всё, что было нужно, я выдвинулся в сторону ванной комнаты. Там, глядя в зеркало, я, не заботясь о безопасности своей шевелюры, обрывистыми движениями старался хоть немного исправить положение, произошедшее магическим образом на моей голове во время сна. Переодевшись и, заодно, закинув грязную одежду в стиральную машинку, что делал я редко, мои ноги понеслись обратно, в комнату, находящуюся всегда во тьме. Солнце, в это время суток, скорее всего, ещё не поднялось над горизонтом там, на улице. Фишер до сих пор мирно лежал в постели, и как бы я не наслаждался этой умиляющей картиной, рано или поздно, мне пришлось повторно попробовать растолкать парня с потрёпанными хвостами. Тогда во мне и зажглось чувство тревоги.       Я вышел, быстрым шагом переместился в комнату Лизы, где она уже, переодевшись в рабочий комбинезон, наносила лёгкий макияж на лицо, сидя на заправленной кровати, всматриваясь в зеркало на трельяже. - Мам, Салли... Он не встаёт. Мне кажется, что-то не так. - Предательски дрожащим голосом, поделился я, сминая пальцами край футболки. Женщина, встревоженно взглянув на меня, поднялась и пошла в мою комнату.       Через пять минут мать вернулась. -Звони в скорую! - Непривычно взволнованно сказала она, повысив голос.