Душа урагана

Тепло исчезло так же внезапно, как и тронуло его, и Рафаэль выронил винтовку, бросившись к братьям, хромая на обе ноги, отчаянно цепляясь за огнем полыхающий бок и вытирая слезящийся глаз. Он тер и второй, вдавливая повязку в веко, бестолково дергая ее и желая сорвать. Хотел видеть обоих, и видеть двумя глазами, а не убого плоско, не понимая точного расстояния до них. - Дон… Донни, ты как? Обхватив брата за плечи, Раф прижал его к себе, вырвав этими объятиями болезненный стон, и сдавил еще сильнее. - Все хорошо…хорошо…- повторял он, внюхиваясь в родное плечо гения. - Хорошо… все хорошо, братишка… Запах горьковатой полыни с медом, приправленный сейчас острым ароматом начинавшейся паники. Донателло слабо отпихнулся, пытаясь вдохнуть, и сморщился. - Отпусти, - прохрипел он. – Не надо за Лео доделывать, что он не хотел. Задушишь. И посмотрел на брата. Руки сорвиголовы ходили ходуном, содранная с глаза повязка болталась на щеке, прилепленная куском пластыря, а на губах застыла совершенно ненормальная улыбка, подкрасившая взгляд теплыми огонечками непривычного счастья. - Лео… да, Лео… Рафаэль разжал руки, и Донни чуть не упал, потеряв опору. - Вставай, брат, чего разлегся. Не загорать пришли. «Ой, не трогай!» – мысленно взмолился гений, но было поздно. Раф уже подобрался к старшему брату и обхватил руками, жадно обняв, словно тоже хотел удушить, прижал к себе и уперся носом в макушку, торопливыми вдохами хватая родной запах. «Ну, ей-богу, зверь! – Донателло с трудом удержал улыбку. – Ни дать ни взять огромная псина или медведь». - Раф, - Донни кашлянул. – Раф, отойди. Дай я перевяжу его. И не сразу лекарство подействует… он может быть сейчас не в себе еще. Давай осторожнее. - Знаю, - буркнул бешеный ниндзя, не выпуская старшего брата. – Сейчас будет в себе. Сейчас… И на глазах у изумленного гения начал копаться по карманам лидера. - Тут... где-то оно тут… сейчас… - Что ты делаешь? – Донателло присел около Леонардо и разорвал штанину, отыскивая место попадания пули. – Раф, так… неприлично, что ли… - Срать, - лаконично отозвался тот, продолжая свое занятие. – Я забыл сказать тебе… я ж знаю, в чем тут дело теперь! Он вытащил измятый цветок с двумя лепестками и оторвал их от сердцевины. - Он когда тащил меня по канализации домой, разок остановился отдохнуть, а я в себя уже пришел тогда. Смотрю, он вот эту штуку вытащил из кармана, оторвал один листочек и ласково так погладил, а потом бросил около меня. Рафаэль еле удерживает себя от того, чтобы распахнуть глаза и броситься обнимать брата, который сидит рядом и смотрит на него с самой родной на свете улыбкой. Тепло жмурит свои звездные глаза и даже бережно гладит пару раз младшего по лбу. - Какой же ты придурок, Раф, - нежно шепчет он. – На кого ловушку-то поставил? Ну, сколько раз я тебе говорил, что не надо со мной в это играть. Придурок, ну как есть, кусочек дебила. Потом Лео отворачивается и вытаскивает из кармана большой цветок с истрепанными бумажными лепестками, вертит его в руке и отрывает один, бросая в сторону. - Не самая страшная дорога, если ее осилить. Волей случая вода прибила смятый лепесток в руке Рафаэля, и тот незаметно перебрал его пальцами, когда Лео встал, чтобы тащить его дальше. «Что за ерунда? Что еще за идиотская романтика? Это он мне на могилку припас, интересно?» - Вот. Я его подобрал. Это в них все дело, в этих лепестках, понимаешь? Донни пристально посмотрел на Рафаэля поверх очков и решил промолчать, копаясь в аптечке. «Конечно, Раф, все дело именно в них! Кабы не цветик-семицветик, ну никак нам Лео бы в себя не привести. Вот Караи расстроится! Лекарство нам тащила, шеей своей рисковала, а вся проблема была в куче старого цветного картона». Он не смог удержаться от улыбки, рассматривая горячую голову, который самозабвенно рвал на крошечные клочки большой красный лепесток. - Дай мне наручники, они за поясом, - попросил Донателло, накладывая повязку на бедро лидера. – Пока Лео в отключке. - Чё? – Раф нахмурился, отвлекаясь от своего занятия. – Зачем, Дон? Ты не понял меня, что ли, а еще гений, блин, называется! Все! Все закончилось! Я их разорвал, видишь? Он высыпал перед носом брата ворох разноцветных клочков. - Всё! Донни сморщился и полез за пояс сам, ощупью выискивая фиксаторы. - Значит, лекарство я зря делал? – спросил он, захватывая широким браслетом запястье своего лидера. – Проблему решил свет-Рафаэль Гениальный мановением руки? - Не знаю, может, оно тоже пригодится, - Раф пожал плечами. – Ты осторожнее, у него на той руке палец сломан. - Два, - поправил гений, защелкнув замок. – Дома вправлю и гипс на руку наложу… Господи! Какие вы все идиоты! Он закончил перевязку и отскочил в сторону, плюхнувшись прямо в мусор, сжался в комок и вдруг отчаянно зарыдал, вжимая лоб в колени. - Идиоты! Придурки! Тупицы! Все у вас через жопу вечно! Все не как у людей! Рафаэль немного удивленно прищурился, а потом улыбнулся уголками губ, снисходительно и очень ласково. «Накрыло. Отходняк. Ничего, братишка, справимся. Надо тебе дома виски накапать, чтоб попустило маленько…» - Эй, Дон, - он осторожно положил голову бесчувственного старшего и подсел к умнику, приобняв его одной рукой. – Все хорошо уже… тише, хорошо все. Справимся. Лео дома запрем в его комнате. Хочешь, к кровати привяжем? Все хорошо, бро, все хорошо… Донни бестолково вытирал глаза ладонями, понимая, что не может остановить этот поток слез и криков, но чувствуя, что вместе с ним из сердца вырывается сжатая до последнего предела пружина, и отчаянно желая поверить вот в это Рафовское «все хорошо». - Отстань! – он неловко отпихнул руки бешеного брата. – Отвали уже. Вот, позвони Майки лучше, нам машина нужна. Старшего отвезти надо, да и ты еле ползаешь улиткой, осел упрямый! Зачем повязку с глаза содрал? Самого бы тебя связать, бестолочь! Козлина упертая! Иди сюда! Умник схватил голову Рафаэля и начал пытаться вернуть на место пластырь трясущимися руками. Тот не стал сопротивляться, только продолжал улыбаться, нажав на рации сигнал тревоги. Майки поймет. А в машине тепло, и пусть младший не очень хорошо водит, но гению сейчас за руль нельзя категорически, а Раф не хочет вести грузовик… Хочется в тепло, в большой кузов родного мусоровоза. Уложить на колени голову идиота-Лео, слушая тихое неровное дыхание, и обнять придурка-Донни, чтоб не трясся так и не расколотил свои очки. А еще там под задним сиденьем Рафов тайничок, там еще оставалась заначка. Сейчас то, что надо будет. Он задумчиво моргнул, всматриваясь в свои пальцы. «Что это было? Кто это был? Кто мне помог там, в этом кошмаре наяву?»

***

Лео снится дом. Родные стены и запах сладкого пирога с малиной, тихие шаги и голоса, теплая шершавая ладонь на запястье, чуть сжимающая дрожащий пульс. Он словно плывет в этих ощущениях, понимая, что счастье накрывает просто штормовой волной, утаскивая в себя глубоко и безвозвратно, позволяя захлебнуться и совершенно безболезненно раствориться в нем. - Стабильный пульс, - где-то сбоку раздается голос Донателло, почему-то немного напряженный и даже нервный, но теплый, как первый рассветный лучик. – Это хорошо. - А я чё, дурак и не вижу, что ли? – Рафаэль. Сердитый, как всегда. Это его дыхание касается лба, словно он принюхивается, определяя по-своему, по-рафьи, стабильность пульса. - Еще оближи его, как собака, - нервно хихикает Майки где-то чуть в стороне. – Ты, Раф, вот в натуре животное! - А ты, бля, венец творения, можно подумать! Одним хип-хопом человечком не станешь, рылом не вышел! - Парни, не начинайте, - снова Донни. – Разбудите. - А чего бы и не разбудить? – Дыхание Рафаэля перемещается на висок, приятно отгоняя своим шумным теплом едва скребущуюся боль. – Пусть уже глаза продирает, чучело убогое! Ты глянь на него - зеленый весь, что твой маринованный помидор! Чего он так тихо дышит, Дон? Не сдохнет? Лео едва заметно улыбнулся сну и повел головой за теплом чьей-то руки, так невесомо гладившей по щеке. Как в детстве. Так хорошо давно ему не было и так спокойно. «Люблю вас…» Медленно приоткрыв глаза, черепаший лидер уперся взглядом в потолок своей комнаты и понял, что дом ему не приснился, как и голоса. Только звучали они за дверью, тихо и очень сердито. - Дай, я отнесу! - Да ты только посмотри на себя! Краше в гроб укладывают! Иди в кровать, пока я тебя к ней не привязал! - Ну, дай. Дай, жмот очкастый… - Рафаэль, я серьезно привяжу тебя к кровати! – в голосе гения уже отчетливо начинает прорезаться змеиное шипение. - Не привяжешь! – горячая голова явно дразнит его, да еще как всегда самодовольно. – К чему? К гамаку привяжешь? Ну, дай… - Да черт с тобой, орясина упрямая! Держи! Ай! И грохот разбившейся посуды. Лео улыбнулся, вслушиваясь в этот спор. Интересно, что его братья делят с таким энтузиазмом? Он слегка повернул голову и натолкнулся взглядом на Сплинтера, сидевшего у кровати в большом кресле-качалке. - Отец… Воспоминания обрушились одним холодным звездопадом, враз выбив все мысли о домашнем тепле и покое… Братья! Он же чуть не убил их в своем слепом бешеном гневе! Едва не разрушил все самое дорогое, что только было в жизни, потому что поддался внутренним стихиям, выпустив их на волю… Лео сжал зубы и зажмурился, с ужасом понимая, что все это произошло по-настоящему, а не было ночным кошмаром. - Леонардо, - когтистая ладонь погладила по щеке, возвращая тепло чарующего прикосновения из сна. – Посмотри на меня. - Учитель, - черепаший лидер заставил себя открыть глаза и встретиться взглядами с отцом. – Я… - Ты смог победить себя, - ласково перебил его Сплинтер. – Это главное. Лео сел, проведя ладонями по лицу, словно сдирая с него паутину. Мимоходом отметил, что левая ладонь закатана в гипс, и резко выдохнул, стараясь успокоиться. - Нет, - тихо возразил он. – Я бы не смог один. Были Вы, и братья, и … мне помогали все, а я только злился на всех и едва не убил Микеланджело и Рафаэля. Старый Мастер улыбнулся, качнувшись в кресле. - Когда-то мы с тобой сделали большой цветок с семью лепестками, - негромко проговорил он. – И складывали их один за другим, закрывая в твоей душе эти страсти и пряча на самое дно. Тогда у тебя не было ни сил, ни нужного понимания, как их преодолеть. Теперь же, пройдя этот путь и подчинив себе свои страсти, я думаю, ты понимаешь, почему я поступал в твоем детстве так, как поступал, во многом тебе отказывая и многое не позволяя. - Я понимаю, отец, - Лео уронил руки. – Но это не может оправдать всего, что я сделал. Я подвел всех и не оправдал Вашего доверия… - Как и все мы – твоего, - Сплинтер чуть склонил голову и шевельнул ушами, загадочно улыбнувшись. – Ведь предел есть у любой прочности. - И… и я не смог… последний лепесток… гордыня, зеленый, помните? Я ничего не сделал, чтобы преодолеть ее, - Лео отчаянно мотнул головой. Старый крыс еще раз толкнулся ногой от пола, раскачивая кресло. - Ты пришел сюда со своими штормами просить помощи, разве не это есть смирение гордыни? Умение признать, что даже будучи сильным и лучшим, ты нуждаешься в поддержке? Он скосил глаза на дверь, за которой продолжался ожесточенный спор. - Чего так не хватает твоему брату Рафаэлю, которого приходится, как дитя, уговаривать ее принимать. Лео не смог удержать улыбку, вслушиваясь в голоса братьев. - Раф навсегда останется собой. - Как и ты теперь, - Сплинтер что-то вытащил из-за пазухи и протянул старшему сыну, осторожно разворачивая. – Помнишь? - Вот и все семь лепестков закрылись, - черные когти бережно и ласково складывают цветок под внимательным взглядом больших топазовых глаз. - Отец, можно спросить, - маленький Леонардо сидит рядом с Учителем, сложив на коленях руки, и с интересом наблюдает за ним. – А вот в этой закрытой сердцевинке, что в ней? Сплинтер улыбается, тронув сложенную многогранным конвертом серединку цветка. - Думаю, однажды ты это узнаешь и поймешь. Лео бережно развернул уголки поблекшего за годы картона. Старая-старая тайна, долго занимавшая его ум, а потом ушедшая на задний план за повседневными заботами. «Любовь». Прочитал черепаший лидер и поднял глаза на отца. - Все страсти, что бушуют в каждом из нас, на самом деле ведут лишь к одной стихии, – старый крыс откинул голову на спинку кресла, не прерывая зрительного контакта. - В каждом разумном существе будут все пороки одновременно и все их слабые и сильные черты, но если ты всмотришься в любого живого, кто дышит и думает, то сможешь рассмотреть в нем вот эту сердцевинку, одно-единственное слово, что определяет жизненный путь. - Любовь… - Лео положил кусочек картона в ладони, бережно покачав, как новорожденного птенчика, и внимательно рассматривая. А потом вскинул взгляд на Сплинтера и улыбнулся, окрашивая глаза глубоким счастьем, высветившим топазовую глубину радужки совершенно новыми высверками и искрами. - Спасибо, отец… - Лео! – дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалился Рафаэль, безнадежно испортив очарование этого мига и в то же время окрасив его совершенно новыми сполохами. – Я торт тебе пек. Сам! А эти засраны не дали его принести! Типа тяжести мне поднимать нельзя! Мне! Тяжести!! Он немного потерянно застыл, глядя на отца, которого никак не ожидал здесь застать, и на совершенно счастливого брата, который улыбался ему, что-то бережно сжимая в ладонях. - Торт обождет, брат, – Лео протянул ему руку. – Иди сюда. Он обнял сорвиголову, слушая грохот сердца под исцарапанным пластроном, чувствуя горячую кожу, испещренную шрамами, под пальцами и острее чем когда-либо понимая, что это его любовь. Гневливая, злая, эгоистичная и лишенная изящной формы, но искренняя, мощная и сумасшедшая, с бенгальскими искрами грубых слов, винным уксусом насмешек и бесконечным потоком недовольства, чувством собственности, ревностью и всеми огненными штормами. Это любовь. Лео поднял глаза и кивнул Донни, неловко топтавшемуся в дверях, протягивая и ему руку, поверх панциря Рафаэля. Это его любовь. Мягкая, ласковая и очень осторожная, в чем-то даже робкая, как весенние ростки на пашне. Направленная в цель, как стрела, пульсирующая своими древними знаниями и такой чистой звенящей ответной дрожью. Со всеми сомнениями, больным недоверием и замкнутостью. Это любовь. - Лео! А вот и солнечный луч их дома, услышавший возню в комнате лидера и жутко обиженный, что его не позвали. Майки заскочил на кровать и обхватил старшего брата со спины руками, вцепившись, как клещ. - А я торт делал с малиной, а Раф все варенье вылил в миску с мукой и разболтал! Он все испорти-ил! Леонардо высвободил здоровую руку и погладил младшего брата по голове, вслушиваясь в этот поток детских и совершенно наивных обид. Это его любовь. Солнечная, пропахшая насквозь малиной и черникой на скошенном июльском лугу, наивная в своей чистоте и совершенно безответственно забывающая о любых просьбах. Яркая, как солнечный вихрь, чистая и открытая. Со всей своей детской беспечностью, неумелой заботой и глупыми шутками. Это любовь. А надо всем этим вечный и незыблемый, как сам звездный купол и основы мироздания, есть сэнсэй. Отец и Мастер с мудрой, как мир, улыбкой и бесконечной бездонной теплотой в глазах. Это – его семья. Это – его любовь. И где-то в этом огромном городе дрожит и бьется еще одно сердце, полное отчаянной страсти, огромной чистой преданной веры, в оправе нежных рук и огромных черных бархатных глаз. Это – его любовь.