Неделя дазацу: день шестой. Русская рулетка.

      Дазай любил играть с жизнью. Лезть на рожон, нарываться, брать все, целиком и полностью — вкусить этот плод, чтобы сладкий липкий сок стекал по губам вниз, к подбородку, прочувствовать все оттенки эмоций, насладиться жгучим адреналином. Педаль в пол, до крика Куникиды на заднем сидении, уверенный шаг вперед, спрыгнуть вниз со стола, чтобы повиснуть в петле, но обязательно оказаться спасенным — вовремя должен кто-то зайти, вытащить его из удавки и притащить к Йосано, чтобы напоила таблетками и осмотрела хмурым взглядом свежий темно-багровый след от веревки.       Дазай любил играть со смертью — включать на ночь газ, закрывать окно и делать ставки: проснется он или нет. К удивлению, просыпался каждое утро: выходил на веранду, вдыхал свежий воздух, покачиваясь от легкого головокружения, а потом возмущался стоимости коммунальных услуг и надувал губы. Играть со смертью так прекрасно, так... осмысленно. В смерти смысла больше, чем в жизни — горько было это признавать, но иначе никак, хоть в петлю лезь, до того противно было осознание такой простой истины. «Жить... неизвестно зачем... глупо, — размышлял Осаму, хлебая сакэ прямо из бутылки. — Умереть просто так... Тоже глупо. Но умереть и стать почвой, дать жизнь червям и деревьям — неужели это такая же глупость, как и бесцельная жизнь?»       Казалось, он угасал с каждым новым днем. Милый проницательный Ацуши заметил это самым первым, но молчал до самого конца, пока не увидел своими глазами, насколько все плачевно. В тот день Дазай не появился на работе: дело обычное. Но чутье у Накаджимы было хорошим — и дело вовсе не в обонянии; он навестил Осаму, пришел в его квартиру к полудню и едва помялся, прежде чем дернуть ручку без стука. Дверь была открыта. Внутри ужасно воняло одорантом, да так, что слезились глаза, Ацуши прошел дальше, увидел бессознательного Дазая и сразу распахнул окно, подбежал к своему наставнику, поднимая его на руки, вынес на улицу. Мужчина не дышал.       Позже, в больнице, парень узнал из его медицинской карты, что это уже его третья клиническая смерть, и все они были за один год — текущий. Накаджиме было больно, он не знал, почему: так хотелось отгородить Осаму от всего опасного, лишить возможности покончить с собой, заставить жить и радоваться жизни. Он в отчаянии лил слезы — что за влага в его глазах? — проклинал Дазая и благословлял одновременно, крепко сжимал его руку, посещая в больнице, просил очнуться. Опасения его были беспочвенны — мужчина открыл глаза через пару дней, признался в том, что хорошенько так выспался, и получил по башке смачную оплеуху:       — Вы совсем не думаете, Дазай-сан, ни о себе, ни о других! — кричал Ацуши в ярости, но с бесконечной печалью. — Вы не можете, вы!.. Да как вы вообще!..       Накаджима знал, что Осаму не терпит проявления слабости. Ацуши тоже не терпел, но не мог остановиться, лил слезы, стоя на коленях у больничной койки, судорожно сжимал пальцами кипенно-белые простыни и дрожал, переживал так сильно, будто это не просто какой-то чужой человек, безликий наставник, убивает себя, а будто это его собственное нерадивое дитя, упрямое и до ужаса неправильное.       — Не плачь, Ацуши-кун.       Дазай потрепал его по макушке и заботливо вплелся пальцами в волосы.       — Совсем не думаю, — сказал мужчина тихо. — И не собираюсь думать. Прости.       Но этот отчаянный мальчик тоже был упрямым: вскочил и с ходу заявил, что будет жить с ним, что учует газ ночью сквозь сон и будет выхватывать ножи и ножницы из рук.       Он был серьезен.       Он действительно к нему переехал.       Увы, Осаму больше не мог себя развлечь ни кровопусканием, ни вкусом ядов: Накаджима выкинул их все, как только пришел со своими вещами, и купил еды в пустой холодильник — этот горе-суицидник еще и голодом себя морил?       Дазай скатывался медленно и основательно, он забывался, но понимал это: «Я, что... теряю контроль?» Ни тени серьезности на его лице: одна лишь саркастичная улыбка и абсолютная расслабленность; он умел прятать от Ацуши наркотики, он смотрел в белый потолок, а видел цветастые узоры. Кажется, он подошел к своему концу. Всю жизнь старался продержаться как можно дольше, понять, осознать, чего же такого прекрасного в жизни, но никто из его окружения не смог понять, что такого прекрасного в смерти.       — Ацуши, ты ведь любишь жить. Почему?       — Жить приятно, — отвечал парень буднично, перелистывая страницу книги.       — Жить больно, — возразил Осаму и повернулся к нему лицом.       — Умирать тоже больно, — изогнул Накаджима бровь, глядя на Дазая.       — Умирать приятно, — улыбнулся он и начал приближаться.       Жить приятно, так почему бы не попробовать взять от жизни все?       — Дазай-сан...       Он был так близко, практически навис над ним, протиснулся между коленей. Что за наглость, что за ненужная лишняя близость: Ацуши не был против откровений, но не настолько же откровенных!       — Я хочу коснуться тебя, — сказал Дазай честно, выдохнул прямо в губы. Парнишка зарделся, отложил книгу, упираясь ладошками в чужую грудь, но на лице Осаму вновь расплылась улыбка; мужчина облизнулся. — Может, это тоже будет приятно. Может, мне захочется жить.       Он поцеловал его бесцеремонно и бесстыдно: проталкивая меж губ язык, вылизывая чужой рот, вжимаясь грудью в слабеющие ладошки, сползающие вниз, а потом и... приобнимающие. Отстранившись, Дазай мог увидеть выражение его лица: смущенное, очаровательно-алое, но как будто обиженное, с оттенком недовольства.       — Захотелось... жить? — буркнул Накаджима, поднимая блестящие в тени челки глаза.       Не то чтобы захотелось.       Не то чтобы жить действительно приятно.       Приятно целоваться.       — Да, — солгал Осаму непринужденно и потянулся к мягким горячим губам, скользнул руками под футболку, обводя широкими ладонями спину.

***

      Это длилось полгода. Полгода Ацуши сдерживал его страсть к самоубийствам и использовал страсть в другом ключе — заключал в объятия и отдавался в холодные властные руки, выгибался и стонал, вдавленный в стенку, царапал ногтями плечи и нередко выпускал когти, услаждая мазохистские Дазаевы желания. Осаму был чист — ни ядов, ни наркоты — готовил с утра кофе, целовал в макушку, а иногда пристраивался между ног и не позволял вырваться: ласкал губами и языком, сжимал в кольце рук и брал глубоко, отметая всякое желание сопротивляться.       Это было хорошо. Это было прекрасно. Накаджима не встречался с ним вынужденно: ему действительно нравилось быть с ним, делить постель, касаться и чувствовать прикосновения на своей коже.       Дазай обещал: «Я завязал». Дазай говорил: «Я так люблю тебя, я хочу жить для тебя».       И он жил.       Закидывался ЛСД в отсутствие Ацуши и радовался жизни.       Ему виделась лаймовая зелень, такая яркая, что рябило в глазах. Ему виделся аккуратный белый домик с двумя этажами — во всех традициях американской мечты, для большой семьи с парочкой озорных детишек и собакой; с прекрасным ухоженным садом, наполненным ароматом пестрых цветов, с аккуратной подстриженной лужайкой и россыпью мелких редких ромашек. Осаму лежал в своей темной душной квартирке и любовно гладил револьвер — достал из тайника из-под татами — глядел в потолок восторженно, находясь не здесь — там! И солнце теплило макушку, и воздух был свеж и чист, наполнен запахом свежескошенной травы и яблочного пирога, остывающего на подоконнике распахнутых окон.       Сад был прекрасен: кусты красных роз и пышные пионы, высокие мальвы, поднявшие свои розовые бутоны к солнцу, и алые маргаритки с лучистыми желтыми сердцевинками. Вдоль каменной дорожки тянулась ровная живая изгородь, по заборчику вился зеленый плющ, и Дазай наслаждался видом: ничего красивее он не видел.       В цветах сидел Ацуши с соломенной шляпкой на голове, нюхал цветы и улыбался самому себе. Осаму был счастлив ему; подошел и присел рядом, обнял крепко-крепко и сорвал одну розу, уколов шипом палец, пристроил ее в его светлых блестящих на солнце волосах. Поцеловал крепко и нежно.       Коснулся его тонкой руки, сжимающей оружие.       — Освободи меня, — попросил Дазай тихо, с улыбкой, и Накаджима поднял на него свои светящиеся счастьем глаза, коснулся губами его губ, покорно приставив дуло к его виску.       — Пять к одному, — тихий ласковый шепот прямо на ухо. — Ты завяжешь. Ты всегда говоришь, что завяжешь, но закончить с этим тебе поможет только смерть.       — Пять к одному, — повторил Осаму, возвращаясь в реальность; он сидел на футоне и держал руку на курке, закрывая глаза и чувствуя свет, пробивающийся сквозь веки — лживый и иллюзорный, но теплый, как липкая свежая кровь.       Ацуши повернул ручку, шелестя пакетами, и ввалился в их квартирку, скидывая обувь, выглянул из-за стены, широко распахивая глаза; сердце замерло, в животе скрутило и заледенело.       — Осаму, нет! — кинулся к нему, хотел выбить оружие из рук.       Выстрел.       Пять к одному — но теперь на один меньше.       Два к одному — но нажмет ли Ацуши на курок?