И властию своей постановляю отныне

      Валера чует кровь, много крови — сладкой, манящей, обещающей сытость и покой. Кровь разлита по полу, ею перемазан стол, она капает, капает, капает, вытекая из ран…       Из ран Лёвы. Эта маленькая деталь делает кровь уже не такой аппетитной - для человека в вампирском обличье, а вот внутреннего Зверя она все ещё манит.       Вместе с каждой каплей из Лёвы вытекает и жизнь — та кроха тепла, какая ещё не потухла глубоко внутри. Призрачная настолько, что ни один врач не разожжет из неё огонь жизни.       Валера и не врач.       Он сумеет.       Эта простая мысль обрушивается на него, придавливает своим весом и даёт решимость. Ту, которую он должен был проявить прежде, когда умирала Анастасийка, но тогда он испугался, а сейчас, сейчас он не может позволить умереть Лёве Хлопову, мальчику, который так отчаянно искал его, Валеры, дружбы. Который поверил в него, как и Игорь, только зная меньше, просто помня, каким Валерка был человеком.       — Нет, Валера, стой, не подходи! — кричит Игорь, не зная, кого первого оттаскивать от Лёвы: его или обезумевшего от ужаса доктора.       Тем лучше.       Валера скалится, выпускает вампирский язык и припадает к растерзанной шее Лёвы, ищет артерию. Он не знает, как правильно, но инстинкт стратилата ведёт его, подсказывает, сколько глотков нужно испить, чтобы забрать волю, но не жизнь. Однако стратилат не знает, что Лëва умирает, что крови вокруг слишком много, и человеческим умом Валера боится, что возьмёт лишнего.       Поверь мне, шепчет искушающий голос Зверя.       Спаси его, молит Валера в ответ.       В отличие от запаха, на вкус кровь Лёвы просто отвратительная: горькая, гнилая, с привкусом прелой земли и плесени. Валеру мутит от неё, Валера догадывается, что эта кровь может его убить. Что задуманное может не сработать. Ну и пусть. Он либо спасёт Лёву, либо умрёт вместе с ним и все остальное наконец-то перестанет быть его заботой.       Валеру тащат за плечи, обхватывают за пояс и тянут прочь от Лёвы, требуют прекратить, но Зверь говорит, что ещё рано, что случай тяжёлый, а воля Лёвы — сильная, Хлопову нужно помочь выбраться из небытия.       Кнут доктора Носатова ставит жирную точку в споре человека и Зверя, обвиваясь вокруг шеи Валеры. В кнуте серебрянные нити, Лагунов чует их жжение, и сопротивляться этому аргументу уже не может.       — Что, решил напоследок кровушки напиться? — орёт на него Валентин Сергеич.       — Я его спасал! — рычит Валера и по тому, как отшатывается Носатов, понимает — он ещё не вышел из состояния Зверя. — Лучше так, чем он умрёт!       — Лучше умереть, чем так, — возражает Носатов с яростным блеском в глазах.       — Ну так добейте его, потому что процесс запущен, — огрызается Валера.       В дело спешит вмешаться Игорь, который буквально встаёт между ними:       — Никто никого ни добивать, ни убивать не будет, — приказывает он таким голосом, что даже доктор слушается и не возражает, чтобы дальше Игорь распутал кнут на шее Валеры. Лагунову хочется спросить, остался ли на коже след, но он не рискует нарываться. — Древний только и хочет, чтобы мы друг друга поубивали и ему не мешали!       Освободившись от удавки, Валера поднимается и шкандыбает в сторону выхода.       — Ты куда? — доносится ему вслед.       — Воздуха глотнуть, — выдавливает Лагунов. Дурная кровь даёт о себе знать: вряд ли амулет в его кармане рассчитан на нечто такое безумное, как вкусить бывшего пиявца, потому и не защищает от последствий. Или ему тошно от того, что он своё же правило нарушил? И не одно: не только человека укусил, но друга, друга! У друзей кровь не пьют, сам же говорил и сам же укусил, выпил крови.       Валеру мутит, бросает в жар и тошнит. Вампирский желудок, спокойно ужившийся с человечьей едой, не может примириться с кровью, по которой три года сжимался в голодных спазмах при каждом неудобном случае. Так вот она, кровь, вот, почему же сейчас не нравится?!       Валера сгибается пополам, исторгая все, что успел выпить, наружу. Падает на колени, тяжело дыша, и снова скручивается, будто себя выдавить наизнанку пытается, рычит от боли внутри, а боль все не проходит, боль будто навеки поселилась и теперь выцарапывает себе тёплое местечко в желудке — обживается.       — Валера, ты как? — слышится голос Риты будто издалека, но её руки касаются Лагунова сразу же. Она рядом стоит, это просто шум в ушах.       И хорошо, что боль внутри не исчезает. Может, она останется там навсегда? Разорвёт внутренности, перемолет в кашу, чтобы Валера больше никого не смог испить: ни знакомца, ни незнакомца.       — Все хорошо, — лживо хрипит он.       И проваливается во тьму.       Валере не сразу удаётся найти себя в вязкой смоле небытия, хоть и легче, чем в прошлый раз. После заплыва в Рейке было тяжелее, но тогда ему указал путь отец Павел, а сейчас…       «Валера… — тянет знакомый голос, однако Лагунов ещё не может вспомнить, кому голос принадлежит. — Валера, я знаю, что ты живой».       «Откуда?» - вопрошает Лагунов. Его радует, что есть кто-то настолько уверенный и этот кто-то пришёл на выручку, только он и помнит, что не каждому голосу сейчас можно верить.       Сейчас он не представляет, как отличить один от другого, и надеется тянуть время достаточно для того, чтобы успеть разобраться.       «Ты у меня в башке, — смеётся голос. — Хорош ветошью прикидываться, а».       Валере кажется, что пойти за этим голосом правильно. От голоса веет… дружбой? Принятием. Верой.       Наконец добравшись до своего тела, вспомнив, как открываются глаза, как шевелятся руки, как ноги ходят, Лагунов понимает, почему правильно — это же Лёва его звал. Живой. Здоровый. Целый, без ран, царапин и шрамов.       Остальное становится неважно.       А потом Валера вспоминает, что Лёва теперь — пиявец.       Снова пиявец.       Его пиявец.