И властию своей постановляю отныне

      «Крови бы, — вдруг думает Лëва, заскучав на обсуждении их печальных дел. — Кровушки, кровяки, кровищ-щ-щи…»       «Прекрати», — Валера почти молит, чувствуя, как жажда Хлопова заражает и его, заставляет хотеть кого-нибудь укусить, наесться досыта, насладиться…       «Я жрать хочу, — уже тише отзывается Лева, хотя мысли о крови никуда не деваются. — Да и тебя покормить бы».       «Тобой?» — ехидно предлагает Лагунов.       В мыслях у Лёвы проскакивает цифра двенадцать испуганного оттенка. Валера доволен — может, хоть так угомонится.       Он и подумать не мог, насколько тихушник Лëва, практически тень Носатова, отличается в мыслях. Или это месяцы дороги с доктором повлияли не в лучшую сторону, или это Серп его настолько сломал, что от задорного и подвижного футболиста Лёвы Хлопова остался тихий, полезно рассудительный, но в целом не выделяющийся… ну, тихушник. Внешне, зато внутри — болтливая ехидна.       «Взрослею?» — предполагает Лëва со смешком.       А его мысли снова ускользают к крови, сколько бы он их ни сдерживал.       «Игорю не пора тебя кормить?» Хлопов честно пытается сменить ракурс, но выходит бездарно.       «Так, меняем тему! И вообще, у нас мозговой штурм, дай послушать».       «А ты прикажи», — издёвка в этих трёх словах унижает не хуже пощёчины, но Валере идея кажется толковой:       «Я запрещаю тебе думать о крови», — произносит он каждое мысленное слово как можно чётче.       «Обломись, Лагунов, — ворчит Хлопов, — голод — это базовый инстинкт и потребность, вспомни Маслоу. Ты не можешь запретить мне хотеть есть. А Серп и вовсе нас за это хвалил».       — Но я не Серп! — Валеру настолько злит это сравнение, воспоминание о корне всех их бед, что эти слова он кричит, вскакивая со стула посреди попыток постичь, зачем Глебу нужна плита, если не для очеловечивания вампиров. Игорь как раз перебирал местные сказки.       — Ты чего подорвался? — спрашивает Корзухин, попеременно глядя то на вскинувшегося Валеру, то на Лёву с рожей кирпичом.       — Ничего, — рыкает Лагунов, садится обратно и угрюмо складывает руки на груди, стараясь не смотреть на ещё-чуть-чуть-и-источник-своей-мигрени.       Валера слышит стыд Лёвы, но мысли о голоде тоже никуда не деваются. Им обоим точно стоит поесть, иначе они друг друга доконают, только Игорь вряд ли выдержит двоих кормить и потом ещё сайгаком за Глебом прыгать. Рите и без кормлений плохо, а Носатов их, скорее, любезно накормит серебром с арбалетной ложечки, чем своим портвейном из вен.       Лëва чувствует в этих размышлениях приговор и дуется, но внешне ничем не выдаёт разочарование. Внешне на его лице вообще почти ничто из эмоций не отражается и выглядит это не как прежде, когда он просто молча слушал и вникал. Сейчас Лëва выглядит как мальчик-робот, которого переключили работать вхолостую, до новой команды.       Валентин Сергеевич за это всю ночь косится на Хлопова, но угрюмо молчит, смирившись с тем, что Лëва хоть так жив. Его бравое «лучше смерть» сошло на нет настолько быстро, что скажи об этом Валера вслух, точно получит снова хлыстом. Чтобы не палил контору лишний раз.       Вставать посреди беседы и просить покормить тоже чревато тем же доктором, нервы которого растянуты до предела настолько, что он уже Валеру в предатели и опасное зверьё записал. Лагунов насчёт опасного зверья не спорит, но лишь тогдашние Валерины отходняки после дурной крови спасли Носатова от порции заслуженного возмущения и прочих пистонов, едва Валера услышал причину, по которой Лëва вообще к Глебу потащился.       С другой стороны, от укусов пиявцев люди не мрут и даже почти не меняются.       «Нет, — предостерегающе думает Хлопов, — только не это».       «Сам посуди…»       — Не заставляй меня, слышишь! — теперь Лëва вскакивает с криками. — Я не буду снова пить людей, лучше сразу под солнце без галстука выйти!       — Тогда хорош меня изводить! — не остаётся в долгу Валера. — Думаешь, мне сейчас лучше?       — А ты не копайся в моей башке!       Валера с упоением продолжил бы пикироваться, но его останавливает суеверный ужас, которым пронизаны мысли Лёвы вперемешку с отвращением. У Хлопова тогда никто не спрашивал, но Хлопов бы предпочёл смерть жажде, сумей его кто-нибудь спросить до укуса.       И именно того, что сейчас так бесит Валеру в его мыслях, Лëва и боялся: что его мир снова замкнется на желании впиться в чужую шею, а каждый встречный человек будет интересовать только вкусом своей крови. Что Лёва скоро будет и в «невкусную Риту» вцепиться согласен, если они не решат проблему.       — Прости, — говорит Валера тихо, извиняясь за ссору.       — Прости, — повторяет Валера, когда раздражённый Валентин Сергеич ничего не обещает, но уходит поискать донорской крови вместо свежего, но не бесконечного Игоря. Они сидят вдвоём на козырьке над входом, встречая рассвет, и Валера извиняется за своё спасение любой ценой.       — Прости, — произносит он ещё раз, едва снова застревает в мыслях Лëвы, случайно копает слишком глубоко. Они сыты, хотя донорская на вкус как холодные макароны, и расслаблены, спрятались от солнца обратно в убежище и Валера только что приколол на рубашку Лёвы свой комсомольский значок.       На немой вопрос Лёвы себе Валера повязывает алый шёлковый галстук с красиво выведенными буквами, сложенными в слова «вместе — легче». Анастасийка подписала свой галстук и подарила его Валере, когда их принимали в комсомол и они прощались с пионерией. Это единственное, что забрал с собой Валера из дома, и теперь обвязывает им запястье, точно браслетом.       — За такую порнографию, — усмехается Лёва, — тебя из комсомола точно попрут.       — С позором, — соглашается Валера и его разбирает смех. Так глупо — они охотятся за озверевшим злодеем старше и сильнее их в десятки раз, но тут же боятся строгих взрослых из ЦК ВЛКСМ и обкомов партии, вся важность которых заключается в более ретивом, чем у других строителей коммунизма, поклонении кровавым знаменам с профилем Ленина и гербам, состоящим из серпов, молотов и звёзд.       Лёва присоединяется к смеху — не робея, заливается натуральным хохотом.       — Я тебя не виню, — говорит Лёва, отсмеявшись.       Но в мыслях лукавит. Немного.       — Все проходит, и проблемы — тоже, — говорит он вслух, а в мыслях растёт фундамент уверенности: «Мы разберёмся».       «Обещаю», — думает Валера в ответ и, кажется, только после этой клятвы может снова дышать.