Венера

      Слышались тяжёлые шаги и писклявый скрип половиц. Боль разносилась от пульсировавшей головы по всему девичьему тельцу. Открыть глаза не получалось: веки противно слиплись, их тянуло балластом вниз. Дышать было трудно из-за сжимавшего грудную клетку и шею ледяного железа, от которого бегали мурашки по коже. По ощущениям то были цепи, сковывавшие также руки, таз и ноги. С новыми болевыми волнами Венера приходила в сознание. В горле чувствовался молочный привкус крови. Претерпев режущие ощущения, она открыла глаза. Зрение сфокусировалось не сразу: всё плыло перед глазами. Вскоре Венера увидела стальную массивную дверь, освещаемую с обеих сторон серебряными настенными канделябрами. Комната полностью была обита листами стали. Скрип и шаги слышались определённо из коридора, ибо были слегка приглушёнными. Из того, что девочка могла вспомнить, была злополучная библиотека. Свечи в канделябрах дрогнули точно под порывом ветра. Венера вздрогнула от неожиданности и поёжилась. В комнате стремительно холодало. Лёгкая изморозь покрывала стыки на стенах, полу и потолке, торопливо размножаясь. Девочка была напугана неизвестностью, несвободой, нависавшей, если верить редко подводящему чутью, угрозой.       Ориентироваться во времени у Венеры не получалось: в узкой комнате не было ни часов, ни окон. В ней были разве что деревянные ящики, покрытые плесенью. Конечности занемели. Она их не чувствовала, не могла пошевельнуть ими. Девочка смотрела на дверь в надежде и страхе прихода кого-либо. Однако, к ней явно никто не спешил. Ей казалось, что прошла уже вечность. Неподвижность для неё ужасна, ибо она очень энергична и непоседлива. Противный запах гнили спирал лёгкие, которые без того хорошо не функционировали из-за обильных гематом. Венера чувствовала себя избитой боксёрской грушей, отбитой сырой тушей, где нет живого места. Несмотря на мучительницу-боль она не плакала: терпеть не могла своих слёз и не позволяла себе, считая это глупостью. Девочка не боялась проявлять свои эмоции, но не видела в слезах никакого прока, облегчения, исключительно пустую трату влаги организма. Послышалась беготня, что отдавалась в ушах всё звонче. Венера напряглась. Дверь со скрипом открылась. Внутрь вошёл высокий силуэт, что потёр нос и приблизился к девочке. Она отчётливо видела чёрные пряди из-под серого капюшона и большие, цвета тёмного циана глаза. Они излучали поглощающую силу, приманивали глубиной. От них было не оторваться. Нечто ужасающе-привлекательное, таинственное несли они в себе.       — Здравствуй, Венерия. Пардон за бичевание: мой верноподданный лишён любви к детям и наделён жестокой ненавистью к ним, — услышала от присутствовавшей особи змеиное шипение пленница.       Девочка не могла произнести ни слова, так как новый поток крови булькал в горле. Женщина, что можно было понять по пропорциям, извлекла из левого рукава шприц, который вколола Венере в руку. Заполнив его кровью той, она потрепала её по голове и продолжала молча разглядывать. Игра в гляделки нервировала девочку, зато забавляло пришедшую — глаза лучились насмешкой. Тишина угнетала и навевала волнение. Державшая шприц села на колени и правой рукой подняла подбородок пленницы. Та нервно сглотнула подступавшую кровь. Ледяной пот полился по измученному телу. Руки женщины шелушились и были огненно-горячи. Она погладила Венеру по щеке и спешно ушла. Какого было удивление, когда Венера заметила в этих глазах... жалость. Сие её озадачило: «Сначала мою кровь забрала, потом ещё потешилась, наверное, над моей беспомощностью, а тут — хоп! — жалость пробрала. С чего бы? Куда больше мне бы хотелось знать о том, что я здесь делаю? Кто она вообще такая? Как мне выбраться отсюда, если я скована?» Она сдерживалась от порыва запаниковать. Избиение, заточение, непонятная женщина с уколом и игрой взглядов... Оглушающий вопль разнёсся откуда-то снизу. Венера зажмурила глаза от накатившего в полной мере страха и затряслась. Вскоре окатил пространство устрашающе-зловещий смех, пугающий не меньше раннего вопля. Послышался топот. Смех усиливался да продолжался. Затряслись стены. Кровь вытекала изо рта. Раздался бешеный стук. Послышался яростный лай вперемешку с буйным ором разных голосов.       Над Венерой нависало ошарашенное лицо матери. Она чувствовала, как пробудительница трясла её и испуганно звала по имени. Сие поведение озадачило девушку: такое бывало лишь в случаях, когда она кричала во сне или плакала. Венера искренне надеялась на первое без второго и ждала, пока мама угомонится. Увидев, что дочь пришла в себя, женщина тут же перестала её мутузить и прижала лицо той к своей груди, гладя по голове. Девушка была ошеломлена данным поведением и пыталась отпрянуть, но тщетно: мама ни в какую её не отпускала. Тогда Венера использовала не самый гуманный, но эффективный способ: укусила ту за шею. Женщина тут же отпрянула.       — Поменьше нежностей, пожалуйста. Что случилось? — сухо поинтересовалась Венера.       — Как скажешь. Я услышала, как ты плачешь, и не могла не зайти. Опять плохой сон? — промолвила женщина, стоя напротив уже севшей по-турецки.       Венера кивнула и встала, направляясь к шкафу. Гостья комнаты отошла немного назад. Из него девушка извлекла серую борцовку, белую бесформенную толстовку и чёрные спортивные штаны-шаровары, в которые переоделась. Женщина молча глядела на неё. Обернувшись, Венера увидела по взору и открывающемуся да закрывающемуся рту, что у той куча вопросов к ней, но разговаривать она с матерью не особо любила, поэтому без слов направилась в прихожую. Узкое помещение с занимавшими всю стену шкафами, на дверцах их — религиозные фрески. Свободные от хранилищ вещей стены были завешены иконами или полотнами данной тематики. От этого места, освещаемого парой круглых белых люстр, девушке становилось тошно благодаря её скептицизму: бога нет ровно до тех пор, пока она самолично его не увидит и не убедиться в его существовании, а этого не произойдёт никогда. Только устланный изумрудным ковролином пол хоть как-то спасал чуждую от католицизма девушку, ибо не веял ничем из этого, а напоминал отдалённо вердепешевое небо из снов. Венера облачилась в уже известную верхнюю одежду, захватив пакет со сменной одеждой и кроссовками, и покинула квартиру.       Волочась по слякоти, Венера негодовала на себя из-за слёз. Она терпеть не могла собственные излияния эмоций таким образом. Девушка вообще не особо любила проявлять свои чувства, разве что только с Патрицией Робертовной. Дело в том, что с матерью она держала сильную дистанцию, ибо подсознательно чувствовала к ней отторжение, ибо не хотела выстраивать с ней тесных, доверительных отношений. Что уж таить: женщина даже иногда стыдилась её из-за крови и некоторых особенностей, считала подкидышем, а в детстве всячески глумилась. Не особо-то вяжется с нынешним божеским образом, что и понятно: войдя в католицизм, она глобально переменилась. Однако, Венера ей не верила, как и не верила в силу религии, считая сие глупостью. Девушка любила её, но сама не особо верила в это из-за своих снов и ощущений. Она не понимала это, многое другое.       Однако, её куда больше заботили игры подсознания в форме снов. Пережитые таким образом ощущения да события вызывали дежавю, что присуще каждому сновидению. Венера не помнила корней страхов замкнутого пространства и шума, но таковые у неё были. Больше всего её напрягала сцена с некой пришедшей женщиной. Мало того, что она будто бы пережила это во второй раз, а первый напрочь не помнила, ей казалось, что она видела ту неоднократно, что это кто-то очень важный в её жизни. Само собой, узнать или понять это она не могла. А как? В том-то и дело, что пока никак. Венера окуналась в миновавший своего рода кошмар и понимала вновь: это больше, чем обычный сон. Повороты сменяли друг друга, как и здания, люди. Вечерело. Лёгкий ветерок освежал, но не приводил обратно в реальность. Девушка врезалась в столб и вышла из мира раздумий. Она огляделась и увидела четырёхэтажное здание из серого кирпича с панорамными окнами, с плоской чёрной крышей, типичной для многоэтажек, — нужный ей спортивный центр. Она вошла внутрь и протёрла глаза от резкого яркого света. Сплошь белое помещение с чёрными акцентами в виде мебели, то бишь ковровой дорожкой, стойкой напротив массивной серой двери, в которую вошла Венера; диванчиков, скульптур людей в видах спорта. Она не сосредотачивала внимания на обстановке, а, переобувшись наспех в серые кроссовки и отдав вещи подскочившему и также стремительно ускакавшему гардеробщику, уверенно шла прямо к лестнице, находившейся в другом конце этажа.       Первая дверь дизайна входной, но меньше в размерах. За ней просторное помещение пастельных тонов было значительно спокойнее освещено настенными бра в форме боксёрских перчаток синих и красных цветов. В расстоянии примерно полутора метра по диаметру друг от друга по всему пространству висели кожаные чёрные боксёрские груши, коих было десять, на стальных цепях. Венера надела захваченные с собой из пакета, потёртые тренировками боксёрские груши вердепешевого оттенка на руки и подошла к ближней из груш, на которой начала тренироваться. Джеб (левый прямой в голову) и панч (правый прямой в голову) следовали поочерёдно, молниеносно, с силой. Венера не только оттачивала удары, но и выпускала вместе с ними внутреннее напряжение, что набрало обороты дома. Бокс для неё равносилен отдохновению, самозащите и поддержке себя в форме. Её удары отпечатывались на груше, тут же отталкивавшей сжатые в кулаки руки. Эхо от них глухо разносилось по пустому пространству. С новым ударом сила, вкладываемая в него, росла. Она пыталась понять хоть что-нибудь из происходящего с ней, но не могла, из-за чего злилась да злилась, тренируя удары и включая в последовательность свинг (длинные боковые в голову). Тёплые волны пульсировали по телу. Пот каплями собирался и тёк, брызгался, прилеплял намокавшую одежду к разгорячённой плоти.       Шли хуки (короткие боковые рукой, согнутой в локте под девяносто-сто градусов) слева и справа. Привычный калейдоскоп обрывков снов, их анализ злил девушку. Она чувствовала себя скованной, помешанной, ограниченной этими снами, но выбраться из путавшегося день ото дня кокона не могла. Апперкоты (удары снизу согнутой в локте рукой) влились в контраст приёмов, повторяемых уже который раз. Дыхание было ритмичным, но уже выдавало усталость, которую Венера игнорировала. Мышцы потихоньку начинали ныть. Девушка погрузилась в процесс, выпала из временно-пространственного периода и дала полную волю мысленному хаосу, так долго грызшему прутья клетки, будившему бунт и рвавшемуся на волю. Она часто видела мужчину, что называла отцом, и тёмно-циановые глаза той женщины во снах, что не считала простым совпадением. Сии два человека (если они люди, конечно) из снов казались ей именно теми, кого она могла назвать заветными словами: мама и папа. Когда она называла так тех, с кем жила, кого считала такими, ей ни на мгновение не становилось тепло. Венера не чувствовала искренности в своих же словах. Девушке казалось, что она предаёт тех, родных, величая этих, чужих, столь простыми, на первый взгляд, но сильными словами. Однако, она тут же одёргивала себя мыслью, что считаемые ею чужими существуют, вместе с ней с детства, а кажущиеся родными есть лишь во снах. Не могла она поверить в это, потому что не хотела. Ей казалось: что-то здесь нечисто. Как можно быть уверенным в чём-то полностью? Никак. Нет ничего постоянного. Нет ничего достоверного. Будучи скептиком, Венера склонна сомневаться даже в своей принадлежности к этой семье, так как надеется подсознательно на реальность снов, хотя старается не признаваться себе в этом. Девушка еле дышала и тряслась в стойке. На красном потном лице играла шальная улыбка. Венера намеревалась отработать джолт (прямой удар снизу), биг райт хенд (длинный удар дальней рукой по траектории вперёд-сбоку-сверху), оверхенд (удар через руку) и боло панч (хук, свинг или апперкот с круговым замахом) и уже перевела дух для увеличения, включения комбинаций, но остановилась, услышав за своей спиной голос недовольной Патриции:       — Так и знала, что ты опять здесь околачиваешься. Молодец ты без сомнений, но, во-первых, ты опять не размялась, во-вторых, снова ушла в себя и даже не подозреваешь о том, что скоро тебя бы тут закрыли на ночь, так как о тебе забыли, а время уже позднее.       Венера обернулась и увидела стоявшую неподалёку женщину в тёмно-синем пальто до колена, с поясом и большими чёрными пуговицами; в обтягивающих серых джинсах и чёрных ботильонах. Патриция подошла к девушке и взяла её лицо в свои ладони. Холодные руки остужали жарящий пыл. Девушка положила руки на талию той и умиротворённо улыбнулась, на что женщина ткнула пальцем в кончик носа и напомнила о том, что пора уходить отсюда, что возражения не принимаются. Венера послушно направилась в душ, находившийся через одну дверь в коридоре. Бодрящие струи прохладной воды массирующими движениями вместе с намыленной кокосовым гелем для душа бирюзовой мочалкой смывали пот и освежали, очищали молодое тело. Девушка блаженно жмурилась, теряясь в ворохе мыслей. Она завернулась в полотенце и вышла в переодевалку: то было среднее помещение с сиреневой плиткой на стенах и полу, бледно-розовым потолком, с кленовыми скамьями у стен, что рядом и против белой двери, и серыми металлическими шкафчиками у остающихся соответственно двух стен. Там её ждала Патриция с пакетом вещей. Венера благодарно посмотрела на неё, приняв принесённое и отвернувшись тут же, начала переодеваться. Она поверх серого нижнего белья, состоявшего из топа и шортиков, надела вязаную салатовую кофту, белые зауженные джинсы и уже прихваченную верхнюю одежду. Патриция терпеливо ожидала и при виде одетой девушки пошла на выход, та — за ней.       Тучи расставались, плывя от друг друга и обнажая иссиня-чёрное небо. Созвездия, рождённые звёздами, блистали крапинками на нём так далеко, что хотелось взлететь и приблизиться к ним. Венера застыла в немом восторге первооткрывателя, хотя видела сие уже не раз. Звёзды, как и космос вообще, притягивали девушку: ей чудились (или не чудились?) их зовы. При созерцании их она не чувствовала земли под ногами, а ощущала невесомость, эйфорию и гармонию. Лёгкий холодок щекотал ещё влажные волосы и бродил хозяйственно по телу. Патриция возилась на задних сидениях своей Kia Stringer рубинового цвета и поглядывала на застывшую с влюблённым взглядом, обращённым к звёздному небу, Венеру. Закончив с укладыванием барахла в багажник, женщина подошла к той и обняла за талию, следуя примеру зрительницы. В небе что-то блеснуло и понеслось на них. Патриция вздрогнула, но не сдвинулась: вдруг показалось, вдруг мимо. Человеческая наивность и трусливость в пугающие моменты, дышащие паром неизвестности, не иначе. Венера, напротив, надеялась, что что-нибудь да случится, что-либо да прилетит. Сердце в предвкушении в ускоренном ритме стучало дроби. Они смотрели в обнимку на приближавшееся нечто. Оно излучало ярко-белое свечение, напоминавшее звезду. К ногам Венеры приземлился с разрезанием подмёрзшей жижи небольшой шарик, соответствовавший цвету свечения. Патриция, отпустив ту и наклонившись, хотела поднять, но тут же отскочила: он был огненно горяч. Девушка подняла его. Её словно пронзило щекочущими разрядами тока, что бывают при наэлектризованности волос, синтетической одежды. По нутру пробежался холодок, повлёкший за собой утробное тепло.       — Венерия, он же горяч! Руки все сожжёшь! Дурёха! — испуганно кричала Патриция, намереваясь выбить шарик из рук.       — Для меня не горяч, — гладя как зверька шарик, парировала Венера. — У нас разные диапозоны восприимчивости температур. Он такой притягательный! Я не могу описать то, что чувствую. Он будто часть меня...       Девушка задыхалась от восторга и не могла вымолвить ни слова. Оно было Патрици не нужно: она видела по широкой счастливой улыбке, светящемуся лицу состояние той и даже чувствовала, ибо они хорошо знали друг друга, порой непроизвольно разделяли состояния до тончайшего ощущения. Женщина молча наблюдала с умиротворённой улыбкой за радостью Венеры. Та в упор не понимала своей реакции, но не дичилась её — это было бы всё равно, что дичиться себя, своей неотъемлемой части. Эйфория кружила голову, пьянила рассудок, возвышала в мечтательном полёте, в действительности выражавшемся прыжками и криками счастья. Она напоминала маленького ребёнка, у которого сбылась большая мечта. Шарик заряжал её энергией с лихвой, поглащал негатив и дарил яркие краски. На ощупь он напоминал обычный камень, но, будучи гостем из небесных вышин (очевидно, что космического пространства), таковым не являлся. В диаметре был сантиметров пять. Венера угомонилась и накинулась с объятиями на созерцавшую Патрицию. Женщина по первому инстинкту обняла в ответ и оказалась в крепких объятиях, в связи с чем усилила свои. Девушка блаженно улыбалась, ибо была вдвойне счастлива теперь ещё от объятий с женщиной, которой дорожила, с которой позволяла себе обнажать чувственную сторону и быть собой в полной мере. Немного погодя она посмотрела ей в глаза, от чего ещё сильнее улыбнулась: она увидела в них отражение своих чувств. Взаимность — высшая ценность в отношениях, без которой их, по сути, и нет. Без отношений, как известно из факта биосоциальности человеческого рода, нет людей. Кажется вздором, но это так. Мы связаны между собой, чем едины, хоть и такие разные.       — Разузнай про него обязательно у Градского. Это явно неспроста, — чутко промолвила Патриция, садясь за руль. — Давай я тебя подвезу, мне так спокойнее будет.       — Всенепременно. Мне тоже кажется, что здесь нечто большее, чем обыденное совпадение. Договорились. Наш путь, как всегда, — дружелюбно сказала Венера, садясь на пассажирское сидение рядом с водительницей.       Женщина кивнула и включила зажигание. Машина тронулась и поехала не слишком быстро, но и не слишком медленно. Патриция включила «Rock FM», где играла песня Nirvana «Rape Me». Рокерская классика, как считали обе. Венера положила Патриции левую руку на колено, правой же гладила каменный шарик, а взгляд был обращён то на женщину, то на ночной город, то на звёздное небо, то на тот самый космический объект. Огни светодиодов боролись со звёздами и сокрушительно проигрывали, ибо не сильно интересовали девушку. Патриция вела машину, глядя вперёд и украдкой на сидевшую рядом, с нежной улыбкой на устах. Ни одной из них не хотелось сейчас ничего. Они были счастливы там, в салоне Kia Stringer, рядом друг с другом и под покровом ночи. Венера ночью чувствовала себя куда раскрепощённей, что уж там говорить про присутствие той, усиливавшее сие. Патриция не принципиальна была до времени суток, но ночью ощущала полную свободу от учительской рутины и возможность вдохнуть полной грудью жизнь, быть откровенной с собой и сидевшей рядом. Она взяла руку девушки в свою и вела левой, что проделывала часто. Они кружили по улицам зигзагами, ибо заветный путь был очень длинным, но живописным. В один из моментов украдочных оборотов Патриция заметила, что Венера задремала, крепко сжимая её руку и мило улыбаясь во сне. Женщина остановилась, достала специально приготовленный плед и укрыла спящую, убавив радио, крутившее теперь уже, спустя около часа, песню Marilyn Manson «Sweet Dreams», с которой было много тёплых воспоминаний. В голове крутились: «Movin' on, move along*,» — к коим водительница авто мысленно прибавляла имя девушки и, аккуратно, нежно поцеловав ту в лоб, поехала в сторону дома Венеры, где её никто, как всегда, не ждал. Там она чужая, а где ж действительно родная?..