Венера

      Тёплый да пушистый комок лежал на животе и пульсировал. Венера лениво открыла глаза и увидела на себе сопевшего белого кота-толстячка. Она была у себя в комнате, что поняла, когда оглядывалась. Девушка сонно улыбнулась и, пытаясь вспомнить, снилось ли ей что-нибудь, устремила взгляд на улицу, где было ещё темно и накрапывал дождь. Венера напрягала мозговые извилины несколько минут, пока не убедилась, что сие спящее состояние оставило её без сновидений. Ни радости, ни грусти не ощущала она, ибо не усвоила данное событие с непривычки. Последние серийные сны стали чем-то необходимым, обязательным. Они ведут в иное измерение, кажущееся таким собственным, реальным, что хочется войти туда и поучаствовать, а не смотреть со стороны. Венера осознавала, что сны нередко влияют на неё сильнее, чем происходящее в жизни. Они всегда оставляют бессмертный и несомненный отпечаток на ней, ломая что-то изнутри и расширяя горизонты. Кот проснулся, приполз к лицу той и начал облизывать шершавым язычком щёки. Девушка тихо смеялась, боясь спугнуть пришедшего четвероногого друга. Тот понял, что его заметили, но не остановился до того момента, пока она не засмеялась, не схватила его, вскочив с кровати, и не пустилась в пляс по комнате с разливистым, столь редким дома смехом. Венера перестала ощущать сковывание, частое для неё здесь. В этом пособил уже упоминаемый кот с карими большими глазами. Раздался стук в дверь, который был не услышан и в связи с этим проигнорирован.       — Слышь, игнорщица, не зли меня, — послышался голос вошедшего в комнату Захара.       Он был чуть выше Венеры. Кости отчётливо выпирали из-за его худобы. На вид ему можно было дать лет двадцать пять. Смуглая кожа блестела после недавнего душа. Одет Захар был в чёрные носки, в тон узкие джинсы да серую майку. Девушка посмотрела на его горизонтальные брови, в его уже упоминаемые ранее противные глаза и заметила расплывавшийся фингал под правым, царапины на щеках. Лицо его было также худощаво, с белым пластырем на переносице кривого, не раз битого носа и узкими губами, рисовавшими ухмылку. Венера, по приходу того перестав веселиться и держа кота в руках, выжидала информации об цели визита вошедшего. Кот шипел на него.       — Уйми своего Юма и собирайся к бабке. Лафа тебе: в шкалку не идти да с бабуськой побудешь двое-трое суток. Мне кайфа ещё больше: я свинчу к своим, — оповестил Захар и пошёл прочь.       Девушка показала его спине язык и довольно улыбнулась полученному известию об поездке к бабушке по материнской линии. Поставив Юма на пол, она достала салатовый рюкзак с тремя отсеками, в который начала складывать наспех одежду, отложенную заранее. Венера ожидала поездку к Цецилии уже несколько месяцев, так как она была единственной родственницей, с которой у неё были доверительные, светлые взаимоотношения. Ещё именно её она не раз видела в своих снах, именно к ней тянуло необъяснимой манией. С бабушкой Цецилией девушке было уютно, интересно, легко, свободно, как и с Патрицией. Венера закрыла большой отсек рюкзака и предвкушающе улыбнулась, после чего подсела к Юму и начала его гладить. Он довольно мурчал и тёрся об её гладившую руку, нахально устроившись на коленях. Девушка частенько величала его наглецом и коварно, довольно ухмылялась.       — Нер, ты собралась? Пора выезжать, а то скоро пробки начнутся, — послышался из-за двери голос матери.       — Да, я готова. Если ехать не по вашей излюбленной трассе, а по лесной, то можно, во-первых, добраться быстрее и, во-вторых, без пробок, — сухо осведомила, надевая наспех вязаную бежевую кофту и чёрные джинсы с утеплением изнутри, женщину та, открыла окно на микро, выпустила кота и вышла, закрывая дверь на ключ.       Женщина застёгивала бордовое пальто, ожидая теперь только Захара. Помимо него, пальто, на ней красовалась длинная тёмно-фиолетовая юбка-солнце, скрывавшая бежевые полусапожки с двумя пряжками. Неподалёку от неё стояли чёрный чемодан и пара пакетов. Захар вышел в оранжевой ветровке, уже упоминаемых джинсах и серых найках. Он глянул на обеих и покинул квартиру. Венера мысленно вспыхнула, что он не взял ни чемодан, ни хотя бы пакеты. Мать заметила по сжатым в кулакам рукам, что она злится, и хотела что-либо сказать по этому поводу, но девушка лишь оделась, закинула на спину рюкзак, взяла в одну руку чемодан, а в другую — пакеты, быстрым шагом рванув прочь, раздражённо пыхтя и контролируя подступавшую злобу. Ей было неприятно такое отношение не то чтобы к матери, а к женщине вообще. Венера была эстетична по своей натуре благодаря стремлению к тому, привитому бабушкой, и общению с нею же да Патрицией, поэтому не терпела подобного завуалированного пренебрежения, хамства.       Положив багаж в багажник чёрного Mercedec-Benz GLE Coupe AMG C292, девушка села на заднее сидение и достала из кармана белый MP3-плеер Fiio X3 ll с прилагавшимися наушниками-капельками, кои ткнула в уши. Она без особых раздумий выбрала песню «Silver*» группы Nirvana. «Grandma, take me home,**» — подпевала в голове Венера, вкладывая в сие предложение свой смысл. Она просила Цецилию, которая что-то знала, но в упор скрывала, забрать её к себе или, что ещё лучше, в настоящий дом, который явно не здесь. Мелькали здания города, другие машины, прохожие. Машина ехала равномерно. В салоне воняло резким одеколоном Захара, от чего сидевшая рядом с Венерой мать не переставала морщиться. Они часто ездили куда-либо вчетвером: родители и они, — но никто особой радости от этого не испытывал, кроме взрослых. Трещащая по кускам постановка идеальной семьи, где каждый, за исключением родителей друг к другу, чужой. Частый случай проживания вместе незнамо зачем, из привычки. Здесь привычка — медленный, но сильный яд.       Город за окном более не виднелся. Его сменил густой еловый лес с редкими прорехами, пропускавшими лучи солнца. По небу ползли редкие облака, напоминавшие Юма. Венера непроизвольно робко, нежно улыбнулась своему сравнению. Деревья проскальзывали за оконным стеклом и оставались там, позади, как и миновавшие секунды, что превращались в минуты, те — в часы и дальше про хронологии увеличения. У времени много измерительных постоянных, но оно само ничуть не постоянно: идёт вперёд, заметая пути назад и превращая некое будущее в настоящее. На плече Венеры дремала мать. Девушка терпеливо, смиренно молчала до тех пор, пока два мужчины не начали напевать. Она шикнула на них, на что Захар повернулся в намерении подколоть девушку, но получил подзатыльник от отца, который поблагодарил ту за предупреждение. Венера кивнула, что отразилось в зеркале заднего вида, и продолжала любоваться природой, слушая песню «Rage***» группы Attila. В кармане завибрировал белый телефон Sony Xperia X Compact. Девушка достала его, остановила воспроизведение и деликатно ответила:       — Доброе утро, Патриция Робертовна. Что вам угодно?       — Здравствуй, Венерия. Где ты вообще есть, скажи-ка мне? — чутко спросила женщина. — Неужто к Цецилии Григориановне поехали-таки?       — Именно так-с, мисс. Свершилось сие, уже через десять минут приедем, если не попадём в пробку. Что-то срочное? — спокойно промолвила девушка, приоткрывая окно.       — Ничего срочного. Я приеду чуть позже вас к своим. До встречи, — отрапортовала Патриция и сбросила.       Венера не успела предупредить, что с ними поехал Захар, а это была очень важная информация — они терпеть не могли друг друга: Патриция — из-за его нахальности, пафосности и антипатичности к людям; тот, в свою очередь, невзлюбил её за то, что она отказалась встречаться с ним — а он упорно пытался, — и подозревал в непростых отношениях с Венерой, то бишь не как между учительницей и ученицей. Однако, он даже не подозревал об её приезде, но во время разговора злобно хмыкал. Они свернули на щебенчатую дорогу, ведшую в дачный посёлок. Девушка продолжала слушать брошенную песню и напевала по последовательности:

If you want to sit here on your ass, that’s fine. But as for me, I'm gone!****

      Любимые её строчки, ибо симпатии к однообразию у Венеры быть не бывало. Она постоянно горела идеями, рвалась к их реализации и ярким впечатлениям, рождавшим беглую плёнку воспоминаний. Если бы сейчас было военное время, девушка непременно бы пошла служить в армию, в самые горячие точки, нервируя тем самым разве что Цецилию и Патрицию. Показался обделанный стальным сайдингом домишко в два этажа с чёрными большими окнами, крышей, что покрыта чёрной фанерой, фронтонного свеса. Квадратная территория, огороженная тёмно-синим сплошным забором с раздвижными воротами, была обставлена помимо упоминаемого здания того же стиля гаражом, примыкавшим к нему. Круглая беседка оттенка нежно-розового киселя с треугольной краской стояла поодаль от дома, у противоположного угла забора. Рядом с беседкой стояли три синих будки с аналогичной дому крышей. Их обитатели, то есть собаки, спали внутри. Хлопья снега лениво ниспадали на землю. Дул холодный, лёгкий ветер. Машина въехала в открывшиеся автоматически ворота и очутилась внутри этого участка, где были многочисленные грядки, скромно стоял медного оттенка сарай с такой же крышей, как и у беседки; кусты: три малины, по три на каждый вид смородины, два крыжовниковых, два ежевичных, один барбарисовый; деревья плодоносящие: пять яблонь, три грушевых, четыре мандариновых, три апельсиновых, пять вишнёвых — да древа обычные: шесть берёз, два дуба, три клёна — были раскиданы рандомно по всей территории, придавая некую неряшливость. Распахнулась массивная белая дверь с металлическими винтажными вставками. На улицу вышла женщина лет семидесяти в салатовом пальто, серой юбке в пол и чёрных сапогах, коих были видны только концы. Желтовато-белые распущенные волосы до поясницы белели под формировавшейся шапкой снега. Венера первая выскочила из машины и кинулась радостно в объятия.       — Salve, amice. Hush. Ego crystallum,***** — произнесла нежным голосом с возбуждающей хрипотцой угодившая в крепкие объятия и ответившая на них.       Венера поздоровалась в ответ, и слегка ослабила хватку, и встретилась глазами с бабушкой. У неё были правый бледно-голубой, а левый — ярко-карий, а брови были с изломом. Они были большие и добрые, манящие и любящие. Бледное лицо женщины очень сильно походило на лицо девушки, только разнилось наличием морщин. Цецилия и Венера были одного роста, очень худощавы и сильны. Когда они были рядом, сразу становилось понятно, что они — семья. Дело, само собой, не только в идентичной внешности, но и в теплоте отношений, в ощущаемой вокруг них приятной атмосфере. Мать Венеры и Захар нетерпеливо стояли у машины и ждали разрешения войти. Вышел отец — пухлый, рослый мужчина лет шестидесяти с оливковой кожей. Дугообразные брови, ястребиные карие глаза, нос с горбинкой и тонкие губы то ли в улыбке, то ли в оскале придавали треугольному лицу хищность, хитрость. Его рыжие волосы выбивались из деланной тщательно укладки из-за снега. Одет он был в чёрные пуховик да брюки и коричневые ботинки. Глядя на сына, он не переставал хмуриться. Переведя взгляд на жену, к которой подошёл, он ухмыльнулся и обнял её сзади, на что та вздрогнула и прижалась к нему, накрывая его руки своими и блаженно улыбаясь. Венера отступила от Цецилии и пошла внутрь, остальные последовали её примеру.       Девушка устроилась в бежевом кресле-качалке, закиданном тремя оранжевыми подушками, и ребячливо качалась. В таком же кресле напротив восседала Цецилия, пряча под шалью красную кофту с золотым круглым медальоном, украшенным изображением планеты Венеры. Девушка заметила этот медальон, но по глазам бабушки поняла, что об этом позже, так как сейчас здесь есть посторонние. Под посторонними она понимала сновавшего с вещами Захара и сидевших на кухне родителей. Бабушка с внучкой находились в просторной комнате, обклеенной винтажными бордовыми обоями с вензелями, устланной потёртым кленовым паркетом, а потолок бледно-розоват и увенчан золотой жирандолью с десятью свечами. К стене за Венерой примыкал ряд бежевых книжных шкафом, набитых, как говорится, до отказу. К стене за Цецилией примыкали два сувенирных шкафа из стекла и стоявшая на бежевой подставке белая плазма. На стенах красовались фотографии из прошлого женщины и прекрасные картины её руки. У окна, закрываемого алыми шторами на золотых подвязках и с такой же бахромой, стояли три адиантума, дисхидия, платицериум, две равенеи на подставках. Восседавшие в кресле ожидали ухода тех хотя бы на второй этаж, поэтому прислушивались к шагам. Вскоре их желание сбылось: Захар вышел из дома, а родители поднялись на второй этаж.       — Цецилия Григориановна, скажи-ка, что это за медальон? Я неоднократно видела его во снах, — наивно (с бабушкой она позволяла себе такое) полюбопытствовала Венера.       — Ещё не время об этом, понимаешь? — нравоучительно пролепетала тем же голосом, что и при встрече, Цецилия. — Ты узнаешь об этом, но не сейчас. Всему свой черёд.       — Ладно, но я в упор не понимаю, почему я должна выжидать некий определённый момент, чтобы узнать? Что вообще происходит со мной? То кровь, то сны... Я теряюсь во всём этом, Цец, — жалобно промолвила девушка, умоляюще глядя той в глаза.       — Терпение и умение ждать — две важные силы в жизни. Мы с тобой не раз обсуждали в письмах эту тему. Частичный ответ тебе может дать Градский, после вашего разговора мы с тобой это обсудим. Не смотри на меня и не надейся, что я тебе что-либо вообще скажу сегодня и в ближайшие дни, — дала отпор женщина. — Ты говорила об усилении отчуждения изнутри. Что ж, могу заверить, что оно не ошибочно и не беспочвенно. Твои сны не являются фокусами твоего подсознания: они так же действительны, как и тот факт, что я сижу перед тобой и говорю это. Эти люди — не твоя биологическая семья, но твои родственники. Вот и всё, что я могу тебе пока что сказать. Судя по твоим глазам, я вижу, что и этого слишком много. А ведь всё ещё впереди.       Что-то внутри девушки надломилось. Только что разрушился её привычный уклад жизни, её вера в то, что эти люди являются её семьёй, в то, что её сны — лишь бредни, в то, что она такая же, как и все остальные, только лишь с небольшими особенностями. Её реальность провалилась в бездну. Венера не была готова к такому раскладу событий, на неё накатил мощнейший ступор. Она отказывалась верить в услышанное, но не верить не могла, видя и ощущая уверенность сказавшей. Девушка непроизвольно прикусывала губу и двигала пальцами. Цецилия наблюдала за этим процессом и продолжила:       — Они не знают об этом ничего, они верят в твою к ним принадлежность с точки зрения дочери и сестры, но заблуждаются. Ты не можешь пока что говорить об этом, только если Пат. Общие воспоминания ложны, ибо у вас подтасовка. Я понимаю, что это неожиданно, но сие лишь малая доля истины, которую я знаю, но не могу ещё сказать тебе. Иди встреть Пат, она уже на пороге, — сказала женщина, отворачиваясь от внучки и сосредоточивая взгляд на ослабевавшем за окном.       Перед глазами всё то плыло, то скакало. Взгляд ни за что не ухватывался. Венера не чувствовала собственных ног. Она была опустошена и переполнена мыслями. Стук в дверь выводил её из надвигавшихся апатии и шокового состояния. Девушка открыла её и впустила внутрь Патрицию, которой помогла автоматически снять голубой пуховик и синий шарф. Женщина спешно сняла берет в тон к шарфу и чёрные сапоги, после чего испуганно схватила за плечи встретившую её и повела на кухню, даже не зацикливаясь на окружающей обстановке. Кухня находилась по соседству с комнатой, из которой вышла Венера. Помещение то было среднее, обделанное контрастом фиолетовой и жёлтой плитки как на стенах, так и на полу. Четыре белые кухонные тумбы, жёлтая электрическая плита и фиолетовый холодильник занимали основную часть кухни, примыкая к стене слева от раздвижной бежевой двери. Раскладной белый стол с примыкавшими к нему двумя стульями стоял у стены напротив. Патриция усадила девушку на стул и села рядом. Венера тут же перебралась к ней на колени и заплакала, ткнувшись в ключицы. То были слёзы страха, шока, рухнувшего мира, боли, многолетнего обмана. Женщина ещё не знала, что произошло, но была взволнованна и старалась скрыть это, гладя впившуюся в неё левой руке по голове и обнимая за талию правой.       Девушка не могла успокоиться. Мозг отказывался воспринимать услышанную, столь очевидную и в то же время неожиданную информацию. Надежды имеют свойство сбываться, но иногда их воплощение пугает, сбивает с толку, кажется невозможным. Патриция по-прежнему не узнала причины, но догадывалась, что это что-то очень значительное, важное, ибо слёзы у Венеры на лице увидеть вероятность катастрофически редка. Женщина не переставала гладить её по голове и обнимать, тем самым придерживая. Та пыталась успокоиться и была очень благодарна Пат за оказываемые внимание и поддержку. Её стало слабее трясти. Венера посмотрела женщине в глаза и медленно начала приближаться своими губами к её, на что та отвечала. Их губы соприкоснулись. Патриция взяла инициативу на себя. Они сплотились неторопливой, заискивающей, чувственной игрой языков, что называется поцелуем. Упившись сим деянием до блаженного расположения, девушка и женщина закончили целоваться и сидели в обнимку. Венера гладила лицо той, а Патриция обнимала за талию. Они смотрели друг другу в глаза и улыбались. Раздались прыгающие шаги. На кухню вошла Цецилия, которая не обратила на них никакого внимания и пошла к холодильнику.       — Ой, здравствуйте, Цецилия Григориановна, — смущённо поздоровалась Патриция, сосредоточив своё внимание на вошедшей.       — Здравствуй, Пат. Не заметила вас: тихие такие. Однако, следите за действиями, ибо Аристарх, Ольга и Захар негативно относятся к такому роду отношений, — тихо, с толком и расстановкой промолвила Цецилия, доставая из холодильника молоко. — Венерина, освоилась с мыслью?       Ответив отрицательно и говоря об узнанном неосведомлённой, Венера старалась быть спокойнее, что у неё получилось бы перед незнакомыми, безразличными к ней людьми, но не перед сими двумя женщинами. Они слышали, как трясся её голос, видели, как её колбасило, а Патриция даже чувствовала. Однако, та выстояла и не поддалась недавно пройденному состоянию, хоть и была так близка к тому. Выдержка преимущественно доминировала. Девушку куда больше интересовала научная сторона этого вопроса: способ массовой подтасовки воспоминаний, неизвестная действительность, о которой уже складывались некоторые догадки. Пока женщины разговаривали об житейских вещах, она сопоставляла свои сведения. Прежде всего она отрезала себя окончательно от тех людей, которых считала своими кровными родителями и братом. Ей стало легче от этого. Тяжело было лишь от того, что ей предстоит рано или поздно сказать им об этом. Ей было всё равно на реакцию какого-то там Захара, но её немного волновала от Ольги (матерью теперь язык называть не поворачивался) и сильно мучила от Аристарха, которого она ещё не могла перестать называть папой — с ним у неё были тёплые, пусть и не самые доверительные отношения. Тема объяснения с ними трогала Венеру не сильно, куда больше её волновали остальные тайны, что знала Цецилия. Она понимала, что ей придётся ждать, но не хотела. «Это всё так неожиданно! Я догадывалась, но как такое может быть на самом деле? Как? Я не понимаю ровным счётом ничего! Я не землянка. Допустим. Но как это возможно? Что ж, моя кровь предрасполагает к этому, видимо. Эти сны — моё подлинное миновавшее. Мне явно не скучно жилось. Это что-то нереальное... Это так похоже на шутку, но это правда... И что мне теперь делать? Что мне делать, что? Поскорее бы поговорить с Градским и всё узнать от Цецилии!» — размышляла Венера, нервно теребя пальцы.       Девушка пересела на стул рядом и вместе с подошедшими принялась обедать холодцом. Ольга и Аристарх оживлённо беседовали между собой, частенько подключая к разговору Цецилию и Патрицию. Захар не явился, ссылаясь накануне на встречу с друзьями. Венера краем уха прислушивалась к царившему разговору и по-прежнему пыталась переварить узнанное, что не особо получалось. Говорят в таких случаях, что в голове каша, а тут посерьёзнее — основательная серия атомных взрывов. Она решила развеяться и встала из-за стола. Девушка спешно облачилась в верхнюю одежду и вышла из помещения.       Ливневая завеса размазывала находившиеся где бы то ни было объекты не хуже туманной. Капли бешено дробили канонаду об разные поверхности, им предоставлявшиеся во власть. Венера перелезла через забор за домом и пошла в лес. Деревья шумели под напором ливня и поднимавшимся певчим ветром. Она уселась под старой елью с раскидистыми ветвями и, прислонившись головой к её стволу, вернулась к прежним размышлениям. У неё в голове не укладывалось, что те воспоминания были ложью. В любом случае не все, но с какого момента, с какого возраста? Судя по снам, лет с шести. Ибо более поздние годы ей ещё не снились. Есть обстоятельство, ставящее это под сомнение: сны снятся преимущественно в хаотичном порядке. Так что ответить на вопрос об конце иллюзорных и начале подлинных воспоминаний Венера не могла. Дождевая вода атаковала её, увлажняя одежду и тело девушки, капая с промокших волос. Она не замечала того и продолжала копаться в ворохе вопросов. Если подумать, то можно прийти к выводу, что вне земных рамок это реально, что существуют иные цивилизации, к одной из которых она принадлежит. Её прельщала данная мысль, но и пугала одновременно, ибо всё-таки казалась из-за присущей человеку ограниченности невозможной, сказочной. Венера опиралась исключительно на веру бабушке, не страдавшей когда-либо расстройствами, сильно уверенной в своих словах — они практически всегда в конечном итоге являлись правдой. Весомых доказательств, за исключением специфичности крови, внутренних ощущений и познаний Цецилии, полностью ей неизвестных пока что, у неё не было.       Венера вылезла из буйного океана мыслей из-за плохого предчувствия, не обманувшего её: приближались некто бегущие. Она поднялась на ноги и увидела вдали нёсшуюся в её направлении волчью стаю. Девушка встретилась взглядом с одним из волков. Его карие глаза будто бы говорили о том, что она станет их обедом. Её передёрнуло, мурашки пробежались по мокрому телу. Венера рефлекторно побежала в противоположную сторону. Волки почуяли страх и рванули следом за ней. Испуганная жертва особенно интересна им, ибо они чувствуют над ней превосходство, силу; ибо благодаря порождаемому страхом адреналину насыщается кровью её плоть, в которую они впиваются с удовольствием своей мощной пастью. Девушка неслась наобум, получала по лицу ветками, оставлявшими кровавые полоски на нём, спотыкалась. Хладевшее под напором усиливавшегося мороза дыхание резало лезвиями пылающие лёгкие, глотку, ноздри. Виски бешено пульсировали, тело вторило им. Сердце ускоряло ритм и кровообращение. Поворот на более густую сторону. Спотыкания. Падения. Вскоки. Рывки дальше. С каждым новым повтором сформировавшегося круга действий Венера бежала всё медленнее и медленнее, выбивалась из сил всё сильнее и сильнее. Волки тоже теряли форму, но куда меньше, чем их жертва.       Время шло своим безостановочным ходом вечности. Ливень значительно усилился, мешая движению девушки, щипая царапины на лице. Поднимался шальной ветер, также не способствовавший побегу той. Венера ничего не видела ни перед собой, ни по сторонам, ни сзади, но знала, что они преследуют её: слышала их бег, рычания и завывания, что лишь нагнетали. Лицо было избито остриями ветвей и кровоточило вперемешку с каплями. Тело изнывало от усталости, требовало остановки, отдохновения. Она не знала, сколько времени прошло, ибо не замечала его из-за скорости своего перемещения; не знала, как долго ещё сможет удирать, но намеревалась делать это как можно дольше, пока окончательно не рухнет. Издаваемые волками звуки приближались, значит, девушка сдавала позиции. Венера круто повернула и перепрыгнула через ряд кочек и куст, продолжая рваться от нагонявших. Адреналин дурманил рассудок и заряжал уколами энергии. Она держалась исключительно на чувстве страха и производимой им подпитке. Крупный серый волк с карими глазами прыгнул в намерении повалить её. Девушка как раз в этот момент снова свернула, чем и спасла себя. В голове царствовала анархия мыслей и отчётливо слышалось единственное слово-приказ: «Убегай!» Напряжение росло и путало без того заплутавшую в реалии и сознании. Волки пытались напрыгнуть на неё, но она каждый раз, даже не подозревая о том, вовремя сворачивала. Везти не может вечно: Венера врезалась в ствол рослой ели и отлетела на несколько шагов назад, прямиком в снежно-дождливо-земляную жижу. Девушка тут же попыталась подняться, но не могла из-за телесной слабости. Силы на исходе, их самая капля. Страх колол её иглами немого испуга, выражавшегося в расширившихся глазах, в рваном дыхании и дрожи, сопутствовавшей также усталости. Волки явились. Их было семеро. Уже упоминаемый волк вышел вперёд и двинулся на неё медленно, величаво, точно царь к подданному рабу-безобразнику. Его глаза искрились величием, бешенством, яростью, голодом. Венера смотрела в них и содрогалась, но не могла сдвинуться с места из-за охвативших её ужаса и утомления. Шаг за шагом он подходил. Сердце было готово либо отказать, либо разорвать грудную клетку. Она уставилась на него в ожидании своей участи. Вдох. Выдох. Не помогает. Она ничтожна. Смерть дышит на неё в форме волка, что распоряжается её жизнью сейчас. Морда уже у её лица.