Венера

      Венера была сосредоточена на карих волчьих глазах, рисовавших тупое безразличие к её участи, голод, усталость и злость такие зверские, присущие исключительно ему и его сородичам. Тот скалился и разинул пасть белоснежных клыков, нюхая девушку. Она застыла в немом испуге и ожидала исхода. Мысли перестали течь, точно вместе с ней затаили дыхание. Послышался выстрел, а за ним вскоре последовали ещё два. Трое из семи подстрелены. Оставшиеся обернулись в сторону выстрелов. Венера тоже пыталась увидеть кого-то. Один из волков двинулся в сторону массивных кустов вереска. Он отлетел под резкий звук к уже убитым и предсмертно дохал. Девушка отчётливо слышала звук перезарядки и видела напряжение с испугом зверей, едва заметное движение в кустах. Волки колебались и в упор глазели на кусты. Оттуда раздались ещё три залпа с небольшими интервалами заряжения, попавшие прямо в цели. Семь туш волков истекали кровью. В их глазах читался страх с недоумением. Смерть постигла их внезапно, как и любое живое существо при таких обстоятельствах. Ей наплевать на тех, кто хочет жить, кто не хочет, кто сомневается, потому что она вне этого. Она есть. От неё нигде не скрыться, никуда не деться. Из кустов вышла Цецилия в сером спортивном костюме и чёрных резиновых сапогах с висевшим через правое плечо дробовиком, как вспомнила спасённая, Ithaca model 37. Женщина подошла к ней, чему та слабо улыбнулась, сунула оружие за спину, после чего подняла внучку за талию и закинула её левую руку себе на плечо. Оно буквально волочила Венеру, что не могла идти от усталости и приходила в себя. Немного выждав, Цецилия с укором, не без волнения и нежности сказала:       — Мокрющая! Исцарапанная! Болтаться по лесу, конечно, здорово, но не по волчьему же краю. Я тебя не раз предупреждала, а ты проигнорировала. Теперь, по твоей милости, минус семь волков, которых нужно будет попросить приволочь Аристарха с Захаром на мясо. Не люблю я убивать, но из-за тебя приходится.       Та не нашла, что сказать, и продолжала еле-еле передвигаться вместе с бабушкой. Венера чувствовала себя виноватой за совершённую оплошность, ведь знала, что нельзя соваться сюда. Она не видела смысла в пустых словах извинений, поэтому молчала и мысленно раскаивалась. Девушка понимала, что из-за её маний болтаться по лесу Цецилии не раз приходилось убивать животных, угрожавших жизни любимой внучки. Женщина защищала её по мере необходимости от любых невзгод, хоть и жучила её за проказы, но исключительно в целях воспитания. Венера ничуть не удивилась тому, что она её нашла и спасла, ибо её бабушка лучше неё ориентировалась, буквально чувствовала этот лес. Её часто называли лесничей, которая, правда, не всегда берегла его обитателей. Девушка всё-таки решилась ответить спустя несколько минут слабым, робким голосом, набиравшим постепенно весёлые нотки:       — Я хотела побыть одна и попытаться переварить, задумалась и забрела. Как будто ты меня не знаешь: я люблю находить неприятности, а они любят меня. Зато будет великолепная волчатина с кровью в обжарке готовки Пат! Уж я-то знаю, как ты любишь это блюдо! Знаю-знаю, я дрянная девчонка.       — Кто б усомнился! — вскрикнула Цецилия, переступая через кочку. — Да, я понимаю, что это сложновато переварить, но попробуй уж. Дальше — лучше. Хоть какой-то плюс от твоей погруженности в себя на мою долю. Поверь, я люблю не только её стряпню, но и её саму меньше тебя, конечно. Теперь молчи: птицы запели.       Женщина обожала слушать пение птиц после ливня, который кончился ещё во время погони волков за Венерой, что девушка разделяла с ней и наслаждалась музыкой природы. Мысли вновь начали вертеться в голове, но не те, что мучили после полученного известия. Она погружалась в тёплое умиротворение, словно входя в спокойный, дружелюбный океан. Тепло Цецилии, пение птиц и лёгкий ветерок с слепящими лучами пробивающегося солнца убаюкивали Венеру и наводили на светлые, наивные мысли об совместном проживании с Цецилией и Патрицией под одной крышей, об беготне, криках и смехе малышни, которую так страстно желала любимая женщина и к которой пока сама была безразлична. Ей представлялась утопия будущей жизни с двумя дорогими женщинами, кроме которых больше никто не был нужен. Подобного рода мечты редко в последнее время посещали девушку, но были так отрадны и приятны ей, что она невольно мечтательно улыбалась и расслаблялась под ореолом гармоничного течения дум и располагающей атмосферы. Глаза слипались и давали понять вместе со всем телом, что хотят отдыха, но Венера в упор сопротивлялась и глядела то на лес, то на очищавшееся от тучных пятен небо — аналогия вечной борьбы добра со злом, света с тьмой, где выиграли в сей раз попутчики счастья, то на бабушку, тащившую её бесполезную в данный момент тушу с свойственной той аккуратностью, заботой, нежностью. Морщины шли той и были необходимой, неотъемлемой её частью. Цецилия смотрела прямо, лишь изредка поглядывая на боровшуюся с дремотой внучку и довольно ухмыляясь. Венера не смогла победить прихотей организма и заснула.       Бабочки различных форм, размеров и цветов порхали в обширном цветочном саду. Венера пяти лет сидела на траве в белой ночнушке с рукавами-фонариками, у коей юбка чуть выше колена, с убранными в хвостик волосиками и жадно глазела на порхавших насекомых, на слегка затуманенное облаками и дымкой вердепешевое небо, лёжа на плече сидевшей рядом девушки лет двадцати шести. Она была высока, стройна, бледнокожа, облачена в кружевную блекло-голубую тунику с коротким рукавом и белые бриджи. Брови с изломом, кварцевые большие глаза лучились нежностью, добротой, наивностью и вместе с тем мудростью и придавали ромбовидному личику в совокупности с курносым носиком и пухлыми губами-сердечком счастливое выражение, некий шарм молодой особы, цветущей во всех смыслах. Она обнимала Венеру за талию и прижимала к себе, разглядывая вместе с ней паривших насекомых. Бабочки грациозно танцевали в воздухе. Девочка тоже хотела взлететь и присоединиться к ним, но в то же время была счастлива внизу.       — Мамуль, как ты думаешь, они счастливы? — робко спросила она у девушки.       Капитолина кивнула и посмотрела Венере в глаза. Та увидела в них своё отражение и столько света, любви, что улыбнулась и легла к ней на ляжки, ласково гладя колени и ощущая копашения, поглаживания пальчиков в волосах. Девочке было легко, хорошо и уютно. Находясь с матерью, она не знала никаких проблем не только потому, что ребёнок, но и из-за того, что она не думала о них, забывала и знала, что находящаяся с ней рядом отгонит их, защитит и убережёт. Материнская и дочерняя любовь — особые чувства, великая сила, нерушимая связь до смерти-разлучницы и даже после неё, в особенности при крепкости отношений между матерью и дочерью. Находясь рядом, они напоминали не просто связанных данными узами родства людей, но и в некотором роде влюблённых: ласковые, нежные, любящие взгляды друг на друга, такого же рода движения, тембры голосов. При виде их подступали на мягких лапах умиление, восхищение и робкая улыбка. Они редко бывали вместе, так как Капитолина вместе с Пантелеем занималась правлением на планете, в честь которой и назвали дочь, сутки напролёт и выбивалась из сил, но старалась находить время на любимую дочурку, ведь ей было не просто скучно без неё, а ей не хватало собственной частички, ощущалась неполноценность. Девушка аккуратно убрала голову той с ляжек и легла напротив неё, глядя ей в глаза. Они рассматривали лежащую напротив и улыбались, слегка обнимаясь. Порхавшие бабочки садились на них, замедляя мах крыльями и проникаясь атмосферой тепла. Каждая чёрточка была важна что для девушки, что для девочки. Они старались запомнить человека напротив, которым так самозабвенно, искренне дорожили.       Время тянулось и мчалось — взаимодействие неразрывных противоположностей. Бесконечность в одном мгновении. Никакого постоянства. Нигде. Никогда. Ни в чём. Высший, неподвластный объяснению закон, факт, элемент течения. Бешеные скачки кадров плёнки жизни приняли новый виток вновь. Будто громыхнул гром. Земля задёргалась в учащённом темпе. Девушка вскочила с места и тут же принялась оглядываться, девочка последовала её примеру. Вокруг ничего не было видно из-за поднявшейся пыли. Послышалось ещё одно, значительно сильнее предыдущего, громыхание. Капитолина увидела смутный силуэт. Он был так нечёток, что она приняла его за иллюзию, коей он не являлся. В танце пыли приближался оседланный человеком конь и становился всё отчётливее. Венера беспрестанно щурилась, а её мать прикрывала лицо руками, но старалась моргать реже. Через некоторое время раздался третий грохот. Усилилась тряска земли. К ним прискакал пыльный Пантелей в окровавленной серой рубахе, коричневых брюках и чёрных сапогах верхом на крупном вороном жеребце.       — Я вас обыскался! Быстро залезайте! — задыхаясь, кричал мужчина. — На нас опять напали меркуриане! Быстрее, давайте же!       Капитолина схватила дочь и отдала её тому, сама же вскочила позади и вцепилась в него. Пантелей пристроил Венеру, придерживая одной рукой так крепко, как только мог. Они быстро поскакали. Смятение нарастало. Паника судорожно охватывала и усиливалась. Страх вырывался в рвущейся нити дыхания, в подбегавших к глазам, режущих слезах. Девочка была напугана происходящим и ничего не могла сделать, только сидела на предоставленном месте, ощущая хватку отцовской руки, что казалась лапой, и глядя урывками по сторонам. Она терялась в пыли, в бунтовавших внутри чувствах. Впереди лишь клубилась пыль. Взрывы трещали чрез две-три минуты примерно, как подсчитала мысленно девочка. Отдалённо носились призраки криков, звуки орудий, топот людей и животных. К ним навстречу кто-то скакал верхом на кентавре. Сойдясь, они остановились. Грудная клетка отбивала ритм сердца следом за ним. Голова гудела базаром в летний день. Тело потряхивало от землетрясения, усугублявшегося скачкой и вихрем состояний. Пантелей раздавал приказы стоявшему рядом, которого Венера никак не могла разглядеть. Они вновь помчались, казалось, быстрее прежнего.       Скачка не прекращалась ни на миг. Лошадь тряслась в усталости и испуге, но не тормозила. Никто ничего не говорил, ибо не самое подходящее время — разгар войны. Они вихляли из стороны в сторону, иногда видели смутные силуэты людей, кентавров, каких-либо животных, машин, зданий, древ, кустов или иные, неподдающиеся разглядыванию в секундный взмах ресниц. Венера держалась, не желая привлекать к себе внимание, которое сейчас ей всё равно оказано явно не будет, не намереваясь давать себе слабину. Будучи выносливой и терпеливой, она старалась из последних сил держаться с новым доносившимся криком, выражавшим то ли боль, то ли отчание, то ли страх, то ли страдание, то ли ещё что-либо. Один из криков показался знакомым. Венера по резкому развороту в направлении шума поняла, что отец разделял неозвученную версию и собирался проверить. На земле валялось дёргавшееся тело в какой-то пыльной мантии. Пантелей слез с лошади и подсел к тому, осторожно трогая. Перед ними предстала испуганная Цецилия, прятавшая под собой младенца в свёртке. Она скорым говором с заиканиями сказала, что рухнула и сильно повредила ногу, убегая от захватчиков. Мужчина спросил про ребёнка, на что не получил никакого ответа. Венера посмотрела бабушке в глаза и поняла, что внутри её происходит что-то значительное, что она где-то не здесь, а в себе. Капитолина ёрзала на месте не от нетерпения, а от накатывавших с армадой залпов страха да паники. Сама девочка была под большим впечатлением от происходящего и зависла на лице Цецилии, стоявшей благодаря Пантелею и с ним разговаривавшей на языке, который та не понимала.       — Капита, уходите с Цецилией в безопасное место! Мне нужно срочно отправиться на площадь! — унимая дрожь, сказал мужчина, наспех спустил их и ускакал прочь.       Венера провожала его взглядом, ещё не осознавая нависшую опасность и в полной мере происходившее вообще. Цецилия взяла её за руку, облокачиваясь на обнимавшую за талию мать девочки, которой доверила чадо, волочилась по туману в лишь ей известном направлении точно слепой провидец в темноте, прикусывая губу до мяса, крови от боли и тяжело дыша. Они шли и не верили, что дойдут, спасутся, выживут. Капитолина смотрела вперёд себя пустым взглядом, что напрягало Венеру, а Цецилия задорно мычала что-то вроде песни и улыбалась с странным блеском в глазах, что девочку пугало. Эти состояния она отлично знала, потому что они были присущим сим двум персонам на пике еле сдерживаемого нервного срыва, яркой и мощной истерии. Сама она находилась в ступоре и не знала, как на что реагировать. Девочка не могла зацепиться за какую-либо мысль и ощущала поглощающую пустоту внутри вместе с безраличием, отстранённостью. Она ничего не хотела, не понимала, не чувствовала, а лишь шла, отдав себя на руки матери и бабушке. Капитолина терпеливо шла под чутким руководством Цецилии, поддерживая её и неся ребёнка с ледяно-голубыми большими глазами, внимательно смотревшими на неё. Карапуз не издавал ни звука на руках матери.       Крики участились. Путницы не могли ускориться, так как Капитолина еле двигалась от взваленного груза. Венера нервно дёргалась с новыми залпами, падавшими частенько неподалёку от них снарядами. Слышались, помимо голосов крушения построений, скулежи животных, носившихся в панике там да сям на манер хозяев. Они вошли в туннель, дрожавший эхом разрухи, пахнувший кровью, потом, пылью и страхом. Факелы тряслись, горя зелёным огнём, потухая и загораясь вновь, — встроенный автоматический поджиг. Цецилия растягивала звуки и таким образом напевала что-то воодушевляюще-успокаивающее, а оно благоприятно воздействовало на двигавшуюся из последних сил Капитолину и испуганную, умаявшуюся Венеру. Женщина терпела адскую боль в ноге и не подавала виду, хотя всем и так было понятно её состояние по искусанным до мяса губам. Девушка ощущала боль по всему телу, но не выдавала того, о чём шедшие с ней догадывались и молчали. Девочку чуть не сбил нёсшийся отец. Тот немного погодя обернулся и застыл на месте, махнул вскоре рукой и побежал дальше. «Только ли из-за дел он убежал? Вдруг ещё почему-то, а почему же? Он таким образом пытался убежать вообще от проблем, в том числе и от возни с нами? А ведь это возможно, но так на него не похоже,» — колебалась Венера, исходя из внутреннего непонятного ощущения, а не из несвойственной ей мании накручиваний. Ей думалось, что он намерен бросить их. В этом отображается обычный детский страх предательства и одиночества, а особенно в критических условиях он ещё и значительно обостряется. Дело понятное, что девочка боялась остаться без родителей, как и любой ребёнок вне зависимости от возраста, потому что это крупнейшая потеря с неизлечимой болью, душащей целую жизнь. Никому ни за что и никогда не надо такого познать.       Они пришли в бункер. Большое помещение было обито стальными листами. В нём пахло гарью, запёкшейся кровью, гнилью, супами, поджаренной картошкой или же сваренной, похлёбками — обширным миксом запахов, в котором при каждом принюхивании можно было найти новый аромат, — и надеждой вперемешку со страхом. Прятавшиеся разбились на группки и сидели каждая обособленно у своего костра. Разобщение — идея не из лучших. Им бы стоило сплотиться, чтобы перенести нависшую угрозу, чтобы справиться с ней, чтобы разделить страх, напряжение, боль, ибо при их проживании с кем-то они становятся легче. Но у них было иное мнение на сей счёт: они предпочитали небольшие группы, что есть тоже неплохо. На приход трио никто не отреагировал. Капитолина приметила свободный уголок, по достижению которого отдала ребёнка усаженной женщине и рухнула в изнеможении. Цецилия качала карапуза одной рукой, а другой поглаживала прижавшуюся внучку по голове. Она излучала спокойствие, заражавшее детей и никак не бравшее девушку, которая нервозно ёрзала на месте несмотря на усталость. Капитолина переживала за Пантелея, даже правильнее будет сказать, что боялась, страдала из-за накатывавших дурных мыслей и предчувствий, не находила себе места, но не могла кинуться на поиски, так как конечности напоминали об грузе утомления в виде всеохватывающей боли. Венера более-менее осознавала реальность и свою беззащитность перед ней. Но она не боялась ни разворачивавшейся ужасающей картины, ни нависавшей катастрофы, ни чего-либо вообще — отрезвляясь точно после похмелья, она постигала озарение бессмысленности и пустоты переживаний, страхов, которые не изменят ничего, кроме разве что психики в худшую сторону. Такие вспышки в подобных ситуациях к ней ещё не приходили, что должно было озадачить её, но в действительности не вызвало никакой реакции. Она точно постигала нечто космическое, находясь при этом в равных долях и там, и тут. До чего всё мелочно пред вселенским величием!       Серия выстрелов очистила убежище на семь бренных туш. Показалась группа в комбинезонах и шлемах сигнального цвета, что молча выстроилась чуть поодаль от входа. Явилась единственная — если смотреть по пропорциям, — женская фигура, направившаяся напрямик к Венере. Капитолина резко вскочила и загородила свекровь с детьми собой. Та сняла шлем и пихнула в руки загораживавшей, деликатно отодвигая. Девочка уставилась на треугольное лицо с выпирающими скулами, изогнутыми чёрными бровями, большими тёмно-циановыми глазами с хитрым прищуром, вздёрнутым тонким носом и нижней тонкой, а верхней пухлой губами. Чёрные волосы легли на плечи и слегка прикрывали лицо. Ей казалось, что она уже где-то видела эти глаза. Или не казалось... Она не могла понять. Между тем перед ней на корточки села та девушка, на вид которой можно было дать около девятнадцати, и, взяв за подбородок, разглядывала. Венера ощутила что-то острое в груди, оторвалась от погружения в глубокие глаза и обнаружила впивавшийся ей в грудную клетку клинок под руководством той. Голосившую в истерике Капитолину давно удерживали двое из явившейся группы, а Цецилию с ребёнком и вовсе куда-то увели.       — Тебе ни к чему знакомиться с этим миром, деточка, — прошипела убивавшая на ухо. — Знакомство со мной будет последним из того, что ты запомнишь. Аспид Хаас. По милости твоей родословной ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестёр — никого.       В глазах говорившей девушки Венера видела боль, от которой ей становилось не по себе: её начало потряхивать отнюдь не от предсмертной конвульсии, а от силы охватившего чувства. Такие потери ей даже в страшном сне не могли присниться. Ты был и имел семью, а потом — бац! — остался совершенно один. В один миг ты лишился всех, кем дорожил, кого любил, и разочаровался в жизни окончательно, падая в тёмную пучину горя. Здесь месть не только ради мести, но и ради глотка наслаждения, напрочь ушедшего со времени смерти тех. Девочка не чувствовала страха перед собственной кончиной, что охватывала её мучительно медленно, она ощущала ужас, переживаемый Аспид, невольно ставя себя на её место и ещё больше содрогаясь от того. Она так хотела воскресить из мёртвых семью Хаас, дабы она была вновь счастлива, вновь ожила и выбралась из этого мёртвого состояния. Ей так хотелось обнять её и как-либо помочь, но она понимала, что от этого не будет никакого проку. Однако, Венера положила свою ручонку на руку той и начала по-детски добродушно гладить, от чего та опешила и остановилась. Она резко дёрнулась и таким образом вытащила нож. Девочка, будучи предсмертно бледной, потянулась к ней, постаралась как можно сильнее обнять и произнесла еле слышно и хрипя:       — Прости, пожалуйста. Хочешь, я умру, а они воскреснут?       Глаза закрывались, но она боролась и успела увидеть, что Аспид глядела ей в глаза и плакала. Она потянула руку к её щеке, едва коснувшись той, слегка улыбнулась и позволила глазам закрыться, а себе — отключиться и уйти в мрак, сквозь который какое-то время пробивался нечеловеческий крик Хаас и посторонние голоса.       Венера лениво потянулась и разлепила глаза. Она лежала под серым шерстяным одеялом на жёстком фиолетовом диване с ручками по обе стороны. По одеялу и дивану девушка поняла, что находилась в комнате Цецилии, которая представляла из себя среднее помещение со стенами и полом из кленовых досок, а потолком из бежевой штукатурки. Венера хотела приподнять голову, но тяжесть в затылке отбила её от этой идеи. Большое окно, занавешенное частично бледно-сиреневыми шторами, было открыто и впускало внутрь хвойное благоухание вперемежку с дымом. Над диваном висел ковёр с пейзажем у реки на закате в весенний день, что разглядывала небрежно девушка, закрывая и открывая очи. Ей не давал покоя приснившийся сон. Факт его реальности она наполовину приняла, но это не уменьшало его поразительности. Её пугала эта война — в том, что это была она, у неё не было сомнений, — и волновала, она даже не знала её причин, её последствий. Венера заинтересовалась историей своей родной планеты, но единственным информатором на данный момент могла быть бабушка, что маловероятно, но всё же возможно хоть чуть-чуть. Не меньше её озадачивала Аспид Хаас, намеревавшаяся убить её и якобы из-за её родословной оставшаяся одна. Девушке от того стало не по себе и захотелось вновь, как тогда, исправить получившуюся ситуацию, но сейчас она понимала, что это осуществить нельзя, что Аспид утонула в горечи страдания и сочла месть за лучший способ расплаты да дани своим. Это жестоко и бесполезно, но не для обезумевшей от горя Хаас. Венера хотела узнать подробности ситуации, в чём ей опять же могла пособить одна Цецилия, но вряд ли станет она это делать. От этого становилось обидно, но она пыталась понять, что так нужно, не ей, но нужно. Немало озадачил девушку факт наличия у неё кого-то младшего: братика или сестрёнки. Это тоже её заинтриговало. Все ниточки тянулись к бабушке.       Часы тикали сквозь полудрёму, в которую проваливалась иногда девушка. Пробуждаясь, она бегала глазами по комнате и вздыхала от боли. Серебряная люстра с обитыми лианами пятью лилиями излучала мягкий свет на всё пространство. Диван стояла у левой стены от окна, с коим был разлучаем стоявшими в ряд двумя селеницереусами в позолоченных горшках и бриофиллюмом в бронзовом между теми. У другой стороны дивана красовалось фиолетовое кресло той же манеры, а чуть поотдаль от того была бежевая дверь. В противоположном от кресла углу стояло пианино из красного дерева с сидением, обитым фиолетовым бархатом, а над ним висел портрет Цецилии в белом капюшоне и с заветным медальоном в роли броши. Слева от пианино располагался дубовый шкаф с двумя большими дверцами и шестью выдвижными ящиками снизу — на каждую сторону по три. На полу лежал ковёр с витиеватыми рыжеватыми узорами и цветами на бордовом фоне. Заученная обстановка навевала уют и ностальгию об иллюзорном детстве. Непривычно считать его таковым, сложно свыкнуться с этой мыслью, но что ещё остаётся делать? Изменить действительность не получится, её можно только пытаться принять. В комнату вошла Цецилия в белом пушистом халате до колена, серых гольфах чуть ниже колена и белых тапочках. Она села таким образом, чтобы Венера видела её, взяла её руку в свои пианистские и посмотрела в глаза. Девушка очей не отводила и любовалась лучившейся из них любовью, что согревала изнутри.       — Как ты себя чувствуешь, путешественница? Что тебе снилось? — заботливо проворковала женщина, массируя кисть руки лежавшей.       — Знобит, голова гудит и кружится, тело ноет, — кратко отрапортовала девушка и пустилась рассказывать об приснившемся сне.       Цецилия внимательно слушала внучку, держа уже обе руки той в своих и бережно массируя. Она глядела на неё пристально, неотрывно и иногда морщилась от повествования об пережитом. Женщина часто вспоминала прожитое и в основном содрогалась от сложности сложившейся жизни. Венера закончила повествование. Цецилия погрузилась в мир воспоминаний и забыла о том, что находится с внучкой. Девушка терпеливо и молча наблюдала за ней, дожидаясь возвращения на их орбиту. Женщина вскоре проморгалась и вопросительно зыркнула на ожидавшую, постепенно приходя в себя.       — Excusationem*, — виновато произнесла та. — Я как раз об этом и задумалась. Полагаю, ты хочешь узнать об истории войны, об Аспид и младенце? Киваешь-таки. Я так и думала. Noli festinare**. Как ты уже поняла, младенец является твоим кровным родственником по родителям, а именно младшим братиком Каем. Думаю, этого больше чем достаточно.       «Почему-то на большее я не рассчитывала. Она определённо любит издеваться надо мной и плести интриги вокруг того, что касается моей настоящей родины, семьи. Почему я не могу знать об этом сразу? Неужели там что-то ужасное, к чему меня нужно готовить, о чём нельзя или страшно говорить? Я так хочу узнать, но не у кого больше. За что мне всё это? Столько неожиданностей, вопросов без ответов, загадок, что я путаюсь в реальности и снах, прошлом и настоящем,» — размышляла Венера, глядя вместе с Цецилией в окно, где усиливался туман в такт непонятному состоянию девушки.