Венера

      В почтенных размеров зале серебристых и зелёных оттенков (пол устлан серебристым линолеумом, стены окрашены бело-зелёной краской, а потолок посеребрён и увенчан разноцветными светодиодами), специально освобождённым от мебели, за исключением аквамариновых банкеток на белых деревянных ножках у стен, проходила стилизованная дискотека. Разодетый по цветам радуги в цилиндры, рубашки, полосатые (предыдущий и соответствующий цвета) жилетки, того же манера полоски, что и жилетки, штаны-шаровары и мокасины ансамбль из четырнадцати человек совместно в певучим составом того же манера одеяния из четырёх человек исполняли джазовые мелодии: «Take five» Пола Дезмонда, «Summertime**» Джорджа Гершвина по тексту ДюБоса Хейварда и Айра Гершвина и «The entertainer***» Скотта Джоплина плюс импровизации тех ещё инструментальных и вокальных мастеров. Присутствовавшие гости — их было ого-го как немало! — вырядились в соответствовавшую эпохе джаза одежду: полосатые куртки, двубортные пиджаки, жилеты и свободные брюки у мужчин, рубашки с двумя швами по бокам, разделённая на верхнюю и нижнюю части при помощи поясов; платье с декольте, обнажающие руки и ноги до колен, у женщин. Причёски тоже соответствующие эпохе, то есть у представительниц прекрасного пола по максимуму мальчишеские — тут не без париков. Пребывавшие дрыгались под музыку по уровню имевшихся танцевальных навыков. Музыка заполняла пространство вперемешку с пением, болтовнёй и смехом. Четырёхлетняя Венера сидела на банкетке ближе к серебряным дверям от пола до потолка с вензелями и лепниной, с громоздкими кольцами в роли ручек. Одета она была в бронзового цвета платье с рукавами в три четверти, юбкой-пачкой до колена да балетки в тон. Волосы были убраны в две маленькие кичечки и спереди слева заколоты бургундским бантиком в белый горошек. Девочка наблюдала за танцевавшими и слушала исполняемые композиции заинтересованно. Её всегда интересовали какие-либо мероприятия, проводимые её родителями, тем более такие весёлые. Она оживилась при виде остальных и хотела пойти танцевать, но сконфузилась, сомневаясь в своих умениях. Венера колебалась.       — Чего не пляшешь? — спросила подсевшая двадцватипятилетняя Капитолина, погладив дочь по голове.       — Не думаю, что умею так, как надо, — робко ответила девочка, взяв маму за руку и разглядывая гелиотроповый в георгиново-жёлтую полосочку комбинезон, а также георгиново-жёлтые мокасины на той.       — Во-первых, — начала девушка, поправляя выбившуюся прядь из колоска светло-циановых волос ниже лопаток, — не подстраивайся подо всех, будь самой собой всегда, иначе потеряешь себя и впустую просуществуешь. Во-вторых, они не мастера танцев, так что не с них брать пример. Глянь-ка: они просто дрыгаются кто как горазд. Пойдём отплясывать?       Венера просияла и расцвела, вскочив с места и потащив Капитолину танцевать. Они пустились в импровизацию, дрыгаясь в такт музыке. Девочка оживлялась куда больше, чем от наблюдений за другими, и вкушала свободу. Танцы — не только движения, но и тонкое чувствование музыки, слияние с ней, выплёскивание наружу её понимания с помощью телесных дёрганий. Не проникшие в слышимое не впечатляют даже при имении навыков танцора. Как это: под вальс танцевать хип-хоп? В том-то и сок, что танцы ещё должны согласовываться с мелодией, ведь это не просто искусство, а способ самовыражения. Венера освоилась тут же и излучала ритмичность, изгибаясь детским туловищем и его конечностями, воодушевлённость и восторг. Девушка не переставала улыбаться, наблюдая за своей счастливой дочкой. Счастье ребёнка — высшая награда, окрыляющая и ободряющая жить, а его страданье — худший ад, втаптывающий тебя башмаками боли в грязь в противовес твоему стремлению отгородить своё чадо, помочь ему и пройти вместе с ним. Девочка начала подпевать, не всегда попадая в слова и не зная их, то есть также воображая. Капитолина любовалась ею и восхищалась. Венера же ликовала от зажигательной атмосферы, своих танца да пения — столь неумелых, но детских и искренних, — и привлекаемого ею к себе внимания окружающих, смотревших на неё с восторгом, умилением и добротой. Да, они её любили, ибо она не только будущая правительница, но и ребёнок с большим и добрым сердцем. Девочка их тоже любила, потому что иначе она не могла и не понимала, как можно кого-то не любить, не знала плохих людей и не верила вообще в их существование. У неё был свой радужный мирок, что свойственно каждому благополучно растущему дитю.       Часа три пронеслись молниеносно, но не бесследно. Утомление растекалось по телу стремительно и властно. Ноги болели и пульсировали, становились нетвёрдыми и еле держали равновесие. Руки кое-как болтались в воздухе и ныли от усталости. Горло побаливало, голос приобретал хрипотцу. Венера не останавливалась и продолжала. У неё и мысли не было угомониться. Глаза ничего не выражали, лишь поблёскивали странным блеском. Создавалось впечатление, что она превратилась в марионетку. Её пытались остановить. Ансамбль перестал играть. Капитолина, до этого разговаривавшая с гостями и привлечённая криками толпы, потрясла дочь за плечи. Глаза её закрылись. Венера упала в руки матери, ловко и бережно её тут же подхватившей. Её тельце слабо ощущало участившиеся от волнения сердцебиение и вздымание груди нёсшей, небольшую тряску из-за бега той. Она открыла бельма и увидела нависавшее лицо Капитолины, преисполненное переживанием и испугом. Девушка тут же засветилась при виде оклемавшейся девочки. Тело пульсировало от изнеможения. Капитолина водила ваткой с нашатырём у носа той, дабы она окончательно очнулась. Откуда-то из-за двери раздался женский крик, на что Венера вскочила, а девушка удрала на источник шума. Девочка легла обратно и устало прикрыла очи. По ту сторону стены послышались шорохи. Венера напрягла слух.       — Ночью я уйду, ты же знаешь, — отчётливо услышала она спокойный голос матери. — С этим ты ничего не сделаешь, разве что прекратишь приближающуюся войну.       — Ты постоянно сбегаешь от проблем и мнишь из себя при этом отменного правителя! — раздражённо крикнула Цецилия, что-то швырнув. — Ты даже собственного ребёнка предпочла той пьяной истеричке, дура! Я лучше схожу проверю внучку, чем буду тратить время на тебя и твой цирк!       — Как будто ты не знаешь, что будет, если... — начинала говорить Капитолина, но Венера покидала мир грёз.       Причиной пробуждения послужила тряска Аристарха, нависавшего в сером тряпочном халате. Девушка нехотя подала знаки пробуждения, приподнимаясь, и посмотрела вопрошающе, недоумевающе на того. Мужчина слабо улыбнулся, потрепал её по голове и, приоткрыв ей рот, сунул таблетки внутрь, следом за ними — столовую ложку с чем-то липким и горьким. Она аж подпрыгнула и поперхнулась, но ничего не выплюнула и проглотила с выражаемым отвращением, но пониманием. Аристарх сожалеюще улыбнулся и хотел подняться, дабы уйти из комнаты, но Венера взяла его за правую жилистую руку обеими своими, и он застыл на месте. Его карие очи выражали немой вопрос: «Что с тобой?» Девушка пододвинулась к нему, положила голову на плечо и прижалась, на что мужчина обнял её за талию свободной рукой и сильнее взял за руку. Венера не чувствовала ни отторжения внутреннего, ни с его стороны, хоть и знала, что он приходится ей родственником, а не именно отцом: это не значило, что она тут же возьмёт и разлюбит его. Безусловно, девушка любила Аристарха как папу и другого не желала. Она и к Ольге питала чувства как к маме, хотя не так уж сильно, но всё-таки это было в ней. Какими бы они ни были, именно с ними девушка жила бок о бок не год, не два и даже не три, именно они проявяли по-своему родительскую любовь и были с ней. Венера часто жалела о том, что узнала крупицу правды, отравлявшую ей жизнь, но сделать с этим ничего не могла и считала, что лучше знать роковую правду, чем жить во лжи.       — Вень, что-то случилось? — озабоченно поинтересовался мужчина. — На тебя это совсем не похоже.       — Да, пап, случилось, но я не могу сказать пока что, — тихо ответила девушка, сжав крепче его руку и сильнее прижавшись от пробуждавшегося внутри страха.       — Не буду заставлять, ведь в самом деле есть вещи, о которых трудно говорить, для озвучивания которых нужно подготовиться. Я понимаю. Если это касается Патриции, то не заморачивайся: мы с Оленькой уже давно замечаем ваши тёплые отношения, взгляды и осознаём, что вы — пара. Это сложно принять, так как необычно для нас, но мы стараемся, — ласково проговорил Аристарх.       — Спасибо, — ещё тише промолвила Венера начинавшим дрожать голосом. — Я об этом давно хотела сказать вам, но боялась, что вы, как многие родители, не примете нас и...       — Несмотря ни на что мы будем любить тебя, даже если случится что-то ужасное. Мы хотим, чтобы ты была счастлива. Если твоё счастье с ней, то пусть будет так. Она хорошая девушка, на мой взгляд. Помни, Веня, что какими бы мы ни были, мы рядом с тобой, в твоём сердечке, — чувственно произнёс он, прижав её к себе.       Девушка ткнулась ему лицом в грудь с подступавшими слезами умиления и румянцем. «Спасибо вам, пап, мам, хоть в действительности вы ими не являетесь, но для меня навсегда останетесь. Вы — моя семья. Те, конечно, тоже, — размышляла Венера, ощущая бережные поглаживания по голове. — Почему именно я откуда-то оттуда, а не их кровная дочь? За что мне это? Как же чертовски больно видеть их любящие глаза и знать, что я им лишь родственница, что при известии об этом всё равно многое переменится! Как же мне больно жить с таким грузом вопросов без ответов! Мне страшно, мне очень страшно узнать всю правду и о том, что произойдёт дальше. Можно я буду так сидеть с ним? Пожалуйста! Мне так уютно и хорошо сейчас. Я чувствую себя защищённой и любимой. Почему я не могу стереть себе память и жить так, как раньше? Это слишком сложно: жить и понимать, что я чужая, что вводили в заблуждение не только меня, но и ни в чём невиновных людей. А ради чего всё это? Вот ради чего? Неужели я до такой степени была помехой, что было проще сплавить меня на Землю и оставить? Так зачем тогда было давать мне жизнь? Я ничего не понимаю, совсем-совсем.» Её начинало потряхивать, пробирала дремота. Аристарх аккуратно отцепил её от себя и при виде сонного личика умилённо сверкнул улыбкой, уложил на место, поцеловал в лоб и вышел, по-тихому закрыв за собой дверь. Венера дождалась, пока затихнут шаги, поднялась с кровати и подошла к окну. Звёздно-лунная, безоблачная ночь была в полном рассвете великолепия с лёгким леденящим ветерком. Девушка переоделась из сиреневой ночной сорочки в чёрное нижнее бельё, поверх которого надела аквамариновую толстовку, серые джинсы, белые носки, что были оставлены на кресле Цецилией, на цыпочках спустилась вниз, где наспех надела аспидно-серую ветровку и чёрные боты, и вышла на улицу.       «И плевать, если я заболею, я сам себе поставить банки сумею, — с задором мысленно пропела слова из песни Градусов «Голая» Венера, чихнув и дважды кашлянув. — Бабушка, когда увидит, опять вздохнёт, что я непоседа и вредина, но мне-то что? Надо развеяться чутка и заодно наведаться к Грегору Салливану. Почему-то мне очень хочется это сделать. Первая мысль — распускающийся цветок, обещающий в качестве последствия благо с привкусом горечи или наоборот. Только в этот раз пойду коротким путём.» Она прикинула в уме маршрут, обладая хорошими пространственным воображением и памятью, и пошла в соответствии с ним. Выйдя за пределы участка Цецилии и Протаса, девушка глубоко вздохнула, огляделась и пошла дальше. Различные домишки с гаражами, банями, беседками, огородами и тому подобным, огороженным заборами, воротами и калитками, мелькали по бокам, как броские пятна. Венера внимательно всё разглядывала, любуясь мелочами. Шмыгая носом, минут через десять она подошла к развилке и пошла налево. Поднимался гудящий ветер, шумели, поскрипывая или даже покрикивая от боли, верхушки деревьев. Девушка закрыла глаза, расставила руки в стороны и пошла на носочках по кочковатой дороге. Она ощущала усиливавшиеся порывы и слабо улыбалась, представляя себя птицей. Ей был необходим глоток свободы от навалившегося груза мыслей и событий, поэтому ничего лучше на ум не пришло, как вообразить себя не человеком, а вольным животным, способным лететь туда, куда хочется, и не заморачиваться обо всём том, что внизу, что гложет изнутри и снаружи. Венера хотела бы перевоплотиться, если бы могла, чувствуя влачимые тяжкие цепи, что не давали ей выпрямиться, вдохнуть полной грудью и расслабиться.       Ноги слегка пульсировали от подбиравшейся по-тихому усталости после часовой ходьбы без передышки. Венера в третий раз свернула налево, шлёпая по жидкой грязи, которая слегка засасывала обувь в свою пучину и хлюпала под ней. Вдали виднелось жёлтое пятнышко. Оно увеличивалось по мере приближения. Вскоре девушка начала видеть на пригорке очертания ветхой одноэтажной хижины с тем самым жёлтым пятнышком, то бишь светом из среднего по размерам окна. Венера поднялась и подошла к небольшой двери с колокольчиком, тут же дёрнутым. По ту сторону раздалось писклявое позвякивание, а спустя пару минут послышались тяжёлые шаги, и по их затиханию зашумел ключ в замочной скважине. Дверь распахнулась, приглашая внутрь.       Девушка вошла и увидела перед собой низкого и худощавого старичка лет восьмидесяти с бледно-желтоватой кожей. Острое и маленькое лицо в щетине, обрамлённое седыми вьющимися волосами до плеч, было лишено бровей и оснащено выпученными миндалевидными зелёными глазами с бегающими зрачками и глубокими серыми мешками под ними, острым ястребиным носом, тонкими дёргающимися губами и бессчисленными морщинами. На нём был изношенный халат некогда серого цвета и в таком же состоянии чёрные тапки. Он криво улыбнулся пришедшей и свернул направо. Венера оглядела уже знакомую тёмную прихожую с дряблыми и плесневелыми сероватыми шкафами, истоптанной синей ковровой дорожкой и едва светящими настенными лампами в форме лилий в пыли. В шагах десяти была дряхлая чёрная дверца, как помнила девушка, в кладовку, слева от неё — в ванную комнату и туалет, а направо, куда и свернул Грегор, находилась его спальня и гостиная одновременно. Венера пошла туда и оказалась в средней комнатушке в грязно-нищих тонах: некогда жёлтые обои на стенах запачканы и обшарпанны, виднеется первоосновная древесина; закоптелый потолок с заплесневелой лампой в красном балдахине, истёртый деревянный пол с слоями грязи. В полуразвалившемся камине, располагавшемся у противоположной от входа стены, слегка горели языки пламени. По левую и правую стороны от него стояли груды ящиков с барахлом. Ближе ко входу, то бишь к чёрной арке с отодвинутой серой занавеской, чуть подальше от камина располагались два исцарапанных когтями какого-то животного коричневых кресла, что вечно кажутся мокрыми, одно из которых было разложено и устлано дырявым чёрным пледом, из-под которого вылезала пожелтевшая от мочеиспусканий простыня и жалкие останки подушки в чёрной наволочке. Между теми двумя стояла коробка, предполагающая собой журнальный столик, заставленная банками пива, бутылками виски и коньяка да тарелками для огарков, с плесневелыми сухарями и мутной похлёбкой, над которыми кружились мухи. Слева от арки стоял готовый вот-вот развалиться серый шкаф с распахнутой настежь дверцей, из которой отчётливо высовывались чехлы с одеждой. Справа от неё располагалось давно не протираемое зеркало, отражавшее всё туманно. Единственное оконце было из прогнившей древесины и слегка прикрыто тряпкой. Витали запахи гноя, алкоголя, дыма, сырости и пота вперемешку, в связи с чем Венере было трудно дышать.       Грегор десять минут ходил по комнате и молчал. Венера наблюдала за его шаткой и хромой — из-за более длинной левой ноги касательно правой, — походкой, бегавшими пустыми глазами и дёргавшимися плечами. Он иногда останавливался, пристально оглядывался по сторонам, хмыкал и продолжал свой маршрут. Девушка была напряжена от давившего безмолвия, от хождения Салливана и вообще его присутствия. Её настораживало всякое его движение, потому как он был непредсказуемым: в один момент мог быть тише безветренного дня в пустыне, а уже в другой — буйнее стремительно надвигающегося и уничтожающего смерча. Венера чувствовала себя скованно, раздражённо и напугано, будто маленькую крыску закрыли в клетке, из которой не выбраться, вместе с намеревающейся придушить её большой кошкой. Грегор опять остановился напротив неё и резко посмотрел ей в глаза, на что та в ответ глянула в очи ему. Девушку передёрнуло от промелькнувшей искры между ними.       — Тик-так, так-тик, тик-так... Время волочится быстрее, чем я подсчитываю. Тебе это ни о чём не говорит? Нет? Жаль, очень жаль. А мне говорит, что нам надо идти, — по-детски писклявым голосом нервно сказал Салливан, приближаясь к камину. — Влево, вправо, вверх, — произнося эти наречия, он крутил треугольную выемку.       Огонь потухал от откуда-то лившейся воды, злобно шипя и превращаясь в сизый дым. Родившийся шум напоминал хруст костей и шёпот засохшей листвы. Стены трусливо затряслись под гнётом ударов с наружной стороны. Едва зримые пылинки сыпались с потолка, стен и темневшего камина. Заместо ранее упомянутого появлялась арка из чёрной мраморной лепнины. Грегор отряхнул руки и протянул левую Венере, стоявшей в оцепенении чуть позади. Она, колеблясь считанные секунды, протянула ему свою левую, которую тот сразу же крепко сжал. Салливан чуть ли не побежал вперёд, девушка еле поспевала за ним, ещё больше поражаясь происходящему. Она не могла проронить ни слова от накатывавшего речными приливами при рассвете шокового состояния. Пока Венера пыталась что-то сообразить, Грегор вовсю вихлял из поворота в заворот, перескакивая попадавшиейся кочки в туннеле, где они оказались. Он излучал уверенность и энтузиазм, что действовало и на девушку, но смятение это не убирало ничуть. «Что за потайные механизмы и туннели? Куда мы вообще идём? Впервые я вижу его таким целеустремлённым и решительным, но это мне тоже не особо-то нравится. Почему я так охотно пошла с ним? Хотя что мне ещё оставалось делать, как не рискнуть и не пойти наобум с считаемым сумасшедшим человеком не пойми где, куда и зачем? Да действительно, почему бы и нет? — заваливала, не находя ни на один объяснения, себя вопросами поспевавшая за стариком. — Почему мне всё это кажется таким знакомым? Будто я здесь часто бывала... Может, мне всего лишь что-то кажется, на что уже хочется понадеяться. Когда мы придём? Что там будет? Не просто же он так меня потащил за собой. Впрочем... Зная его, я не могу исключать вариант, что и от балды.» Погрузившись в допрос и попытки основания версий происходящего, Венера неоднократно спотыкалась, что произошло и теперь. Вместо уже подобного при таких ситуациях отсутствия реакции Грегор поднёс к её губам указательный палец в знак сохранения молчания, на что та лишь кротко кивнула, и потащил её в очередной виток подземных коридоров. Девушка успевала замечать горевшие зелёным огнём факелы на автоподжиге. Тут-то её озарило: они продвигались по туннелям из её сна.       Сны — поразительно тонкие нити, вплетающиеся в реальность и переплетающиеся с ней в альянсе противоборствующих. Некоторые из них — лишь плоды генерирования воображения, а иные — подсказки из затерянного лавра прошлого или укрытого туманной завесой спектакля будущего. Люди часто принимают одни за другие, тем самым мешая себе выстраивать контакт с подсознанием, порождая изматывающую путаницу и проблемы. Венера же смогла зацепиться за клубок правильной линии подсознательных подсказок, больше смахивающих на многогранные ребусы, но нормально держать за руку в течение примерно получаса неунимавшегося, бежавшего ещё скорей Грегора не могла: её руки потели от будоражившего волнения. Однако тот автоматически вцеплялся в её руку, встраиваясь в новый поворот и напоминая скоростную лошадь гонца, от которого зависит вопрос мира или войны, жизни или смерти двух сторон отношений. Девушке начинало порой казаться, что они бегут вечность где-то в небесной выси, потому как ни земли, ни усталости она не чувствовала. Огонь в факелах потрескивал в такт прерывистому дыханию Грегора. После нового заворота начинали виднеться очертания какого-то помещения, к которому они стремительно приближались. Венера вглядывалась вперёд, стараясь глянуть мимо затылка того, но сие особого успеха не имело. Они пуще прежнего ускорились, что возымело-таки последствия...       Грегор впечатался в рельефную стену из белого с голубыми жилами мрамора лицом, а Венера врезалась в его костлявую спину и немного тоже физиономией соприкоснулась с ней. Они отлепились, отошли назад чуточку и посмотрели по сторонам. Первым в глаза бросился ряд резчатых колонн из того же материала, а потом обозрели небольшое мраморное, как и зримое до, квадратное здание с приглашающей внутрь аркой, двумя небольшими окнами с решёткой и круглой крышей под небольшим наклоном. Стены были оснащены объёмными изображениями природы и людей, надписями на латыни. Грегор начал отдыхиваться, переминаясь с ноги на ногу и покашливая. Венера же облокотилась на колонну и следила за ним, пытаясь обмозговать произошедшее, но особо времени на это у неё опять не было, потому как тот подскочил к ней и потащил за правую руку внутрь. Они вошли в белое помещение с подобными уличным стенами, полом и потолком. У противоположной стены виднелась ещё одно арка того же рода. По центру стояла серая металлическая подставка с толстой раскрытой книгой в вердепешевом переплёте, с пожелтевшими и потёртыми страницами. В углах комнаты стояло что-то под навесами. Старик подошёл к книге вместе с девушкой, которой указал строчки и дал знак читать вслух.       — Natus sub signum Leonis, vos auxilium eponymous planeta in die adventus draco Statera,**** — начала читать Венера. — Si hoc non faciunt, non solum mori terra vestra, sed pati Universi.***** Да, я Лев по гороскопу, но что это всё значит? Чем я могу помочь? К чему это всё?       — Таково предсказание предков на сегодняшний день, — сухо ответил Грегор. — Adventum draco Statera fit in quinto curabitur ambigua,****** то есть в новом году или, как тебе будет понятнее, через месяц — это здесь через три с небольшим. Если хочешь, я могу дать тебе копии этой книги предсказаний для вашего рода. Тебе это во многом поможет. Соображай быстрее, время тик-так, так-тик...       — Хочу! — без раздумий выдала девушка уверенным голосом.       — Тогда по возвращению — тик-так, так-тик, тик-так, — получишь, а сейчас нам надо ещё кое-куда, — загадочно произнёс старик и подал ей руку, которую она тут же взяла, и они направились к арке напротив.