Cherchez la femme

Снова кто-то с сожалением упоминает, каким сильным был ее дуэт с госпожой Дазай, и Чуя зло морщится, недовольно поджимая губы. Переступая порог, она оглядывает своих людей — целую толпу, молча и осуждающе, и слова застревают у них в гортани. Никто больше и не думает говорить — лишь почтительно наклоняют головы. Чуя кривится, принимая этот знак почтения. Она даже не пытается сохранить видимость равнодушия перед подчиненными: грубоватыми, неотесанными мужланами, что бесконечно перешептываются за спиной, словно забывая о том, что их командир способна размазать любого по потолку так, что останется лишь мокрое место. Как даже и не думает лгать, что уход Осаму из мафии ее не задевает, не затрагивает, не выводит из себя, не злит, просто до самого настоящего бешенства не злит! Как же та могла поступить с Чуей так, после того, что было пройдено вместе, пережито, сделано? Стоит лишь опустить ресницы, как Осаму встает перед внутренним взором: рослая, улыбчивая, с пышной, высокой грудью, огромной в сравнении со скромными габаритами самой Чуи, с талией настолько тонкой, что ее, если чуть надавить, можно обхватить ладонями, даже такими маленькими, как у Чуи. С пухлыми, восхитительно нежными губами, яркими и насмешливыми, ох, лучше бы Чуе не знать, не помнить их вкуса! — Все свободны, — мрачно говорит Чуя, даже не вслушиваясь в топот своих людей. Ну всех к черту, если не свободна она сама. Если думает о человеке, что наплевал на нее. Если скучает по тому, чего, кажется, уже не вернуть! Непрошенные воспоминания воскресают, живые, яркие, толпятся, просятся наружу, требуют погружения в себя, и Чуя вздыхает так, что чокер стесняет грудь, словно чьи-то руки — настойчивые и бесстыжие — чуть больновато и нагло вдруг вжимаются в нее. Осаму любила так делать. Наглая, даже вульгарная, ничуть не уважающая личное пространство. — Чуя-тян! — кричала она в самое ухо невыносимым голосом и тискала сзади за грудь, растопырив длинные тонкие пальцы. Щупала, словно она — врач, дотошно, сильно сминая. Чуе казалось, что Осаму издевается над тем, что та слишком мала, но ноги слабели от этих прикосновений и сладкая, волнующая истома ползла по телу. От нее никуда не было деться, и бессмысленно отрицать, что Чуе она скорее по нраву, чем нет. Хотя Осаму, конечно, и правда подтрунивала над тем, что груди Чуи ничуть не крупнее пары средней величины яблок из фруктовой лавки. При этом ее собственные — тяжелые и тугие — вжимались Чуе куда-то в затылок. Несколько раз Чуя пыталась извернуться, выпутаться из непрошенных объятий и оказывалась уткнутой в них лицом. В теплые, колышущиеся от каждого вздоха, и, кажется, даже от сердцебиения Осаму, такого частого в эти моменты, словно та близка к приступу тахикардии. Тогда, когда они обе только начинали расти, а у Осаму уже отмахали такие внушительные габариты, Чуя наивно мечтала, что вскоре догонит ее! И по росту — тоже. Ведь были же они наравне, когда попали в Портовую мафию. Но природа, видимо, сэкономила на Чуе не только внешне — особой проницательностью ее тоже не наделила. Иначе весьма сомнительно, что Чуя начала доверять тому, что Осаму приятно ее касаться. И даже стала скучать по ее развязным прикосновениям, ждать их. И больше — мечтать о них. Ведь стоило только вообразить их себе, как тело начинало гореть, и ни один из многочисленных мужчин, постоянно находившихся рядом, красавцев и силачей, не вызывал у Чуи подобных мыслей. Никогда. Большинство своего времени Чуя начала проводить с Осаму, то было время становления их дуэта, время их славы и время особенной близости, такой отчаянно-запретной для традиционного общества, такой пьяной в первый раз. Они праздновали победу, и тогда Осаму снова коснулась ее, даже настойчивее обычного, глядя прямо в глаза. Сказала, что невысокого мнения об окружающих мужчинах, что давно хочет попробовать что-то взрослое, что-то приятное. И выбрала для этого Чую, если та — не против. Дыхание Осаму сладковато пахло конфетами, что шли у них на закуску, а темные завитки волос над большими блестящими глазами напоминали по цвету шоколад. Сердце Чуи взволнованно билось. Ей тоже хотелось, хотелось всего и сразу, наперво — прижаться к чужим губам, и она осуществила задуманное. Потянулась вперед, к готовому приоткрыться рту Осаму, коснулась — испытующе-мягко — и проронила в него долгий и сладостный стон. Слишком приятно рука Осаму прошлась по ее бедру, задирая юбку, лаская голую кожу над границей чулка. И тогда, осмелев, Чуя сама крепко потрогала ее груди, смяла их пальцами, взвесила в своих ладонях, прощупала сквозь одежду, отыскивая соски, крупные, такие упругие под пальцами. Сжала их. И застонала уже Осаму. Застонала, неуверенно двигая языком, длинным, мягким и нежным, у Чуи за щекой. Застонала и крепко обвила Чую свободной рукой, а второй все гладила, настойчиво, ласково. Чуе казалось, что она снова летит, совсем как когда пользуется способностью, но в этот раз прикосновения Осаму не обрывали ее действия, лишь усугубляли, превращая полет в наслаждение. — Я заперла дверь, — коротко рассмеялась Осаму, когда они оторвались друг от друга. И ее немного припухшие губы были точь-в-точь как спелые вишни из той самой лавки, что часто упоминалась в ее прежних насмешках. Теперь же ни одной из них не звучало, и яркая брошка трепетала у Осаму над грудью, выдавая, насколько та взволнованно и возбужденно дышит. У Чуи весь низ живота налился влажным теплом, почти блаженным, едва ли не доводящим до ломоты. Она была возбуждена и хотела большего, настоящего секса, которого пока еще не испробовала. Неловко было предложить его либо что-то сказать. Смущенно опуская ресницы, Чуя подхватила бутылку вина и надолго приложилась к горлышку. Пила так, что жидкость не попадала на язык, пила, не чувствуя вкуса, все сильнее пьянея, но это — не успокаивало. Вскоре Осаму забрала у нее бутылку и тоже пила — сочными, большими глотками, до самого дна. Пустая бутылка со звоном покатилась по полу, а они вновь целовались, жадно щупая друг друга руками, добираясь до пуговиц, до пряжек ремней, глупо хихикая над тем, что мужчины недостойны таких, как они — красивых, сильных и таких свободных сейчас. Свободных делать все, что угодно, именно в этот момент, когда никто не мешает им развлекаться на широком диване прямо в уютной комнате отдыха мафии. Они отдохнули, о, как хорошо они отдохнули тогда! Чуе все казалось, что она летит. Куда-то в безудержную высоту, летит, совсем не страшась того, что однажды придется падать. Ведь, как ей казалось тогда, Осаму всегда будет рядом и поймает ее. Как ловила своим ртом ее маленькие, такие твердые соски, чуть сжимала их, трогая горячим кончиком языка — и хотелось кричать от наслаждения, но Чуя лишь поджимала пальцы ног, уже свободных от туфлей, и прогибалась дугой. Как ловила своими большими ладонями ее маленькие и туго сплетала пальцы. Чуя тоже вдоволь напробовалась тогда вкуса чужой кожи, мягкой, гладенькой возле кромки теплых и шершавых бинтов, под которыми Осаму казалась еще тоньше, совсем как дама в корсете. Бинты начинались прямо под тяжелыми полушариями груди и скрывали под собой все тело до низкой полоски трусиков. Уже влажных, как убедилась Чуя, совсем как и у нее самой. Чуя прикладывалась то к новопочатой бутылке вина, то к одному из дразняще-ярких и крупных сосков Осаму, потому тот вкус быстро размылся, смешался навсегда в памяти со сладким, окрыляющим опьянением, въелся в подкорку синонимом полного, безграничного расслабления. Осаму уже не смыкала губ, дышала так, словно ее едва ли извлекли из лишающей воздуха толщи воды. И ничего не возразила, когда Чуя вдруг уверенно, словно была трезва, объявила, что будет вовсе неплохо, если каждая из них войдет внутрь другой пальцами. Потому что терпения больше не было, влажные складки между ног настойчиво требовали прикосновений. Так, что хотелось молить о них. Но Осаму и уговаривать не пришлось. Она словно и ждала того, чтобы ласково тронуть Чую меж разведенных ног. И тогда Чуе показалось, что она вправду упала. Дальше все было как во сне — легкий укол боли и неистовая, неуёмная дрожь в собственной руке, скользящей по влажному лону Осаму, ее краткое напряжение, болезненный всхлип, а потом медленные движения в унисон. Подражая Осаму, Чуя плавно входила в нее двумя крепко притиснутыми друг к другу пальцами и сладко постанывала, слабо толкаясь бедрами навстречу чужой руке. Им было хорошо. Очень хорошо в тот вечер, и ни с одним мужчиной, Чуя уверена, обе бы не испытали в свой первый раз такое острое, неподдельное наслаждение. Без боли, без унижений. Те пришли позже. Но, видимо, к одной лишь Чуе. В тот момент, когда Осаму, сделав вид, что не помнит ничего, потому что была пьяна, оставила ее и ушла из мафии. Бросила после того, что между ними было, бросила, как они бросали на пол бумажные салфетки, которыми впопыхах обтирались, чтобы немного привести себя в порядок после секса. Стоит вспомнить об этом, как сердце вновь начинает учащенно стучать. То ли от ревности, то ли от злости. А горечь во рту не смывается даже марочным десертным вином. Как не смываются им и воспоминания, такие яркие, словно все происходило вчера. И еще хуже становится от того, что стоит только всем выйти, как начинает вибрировать и гудеть засунутый в карман телефон, упрямо и настойчиво. Чуя вздыхает, глядя на СМС. «Чуя-тян, не хочешь выпить за запертой дверью? Только не говори, что тебе тоже не нужен отдых». Отдых нужен! И Чуе хочется сломать телефон лишь в первую долю секунды. Пальцы нетвердо дрожат, а слюна сама собой заполняет рот, словно Чуя голодна, а кто-то развернул перед ней душистую плитку шоколада. Гордость вопит о том, что нужно отказать, но стоит ли спешить с этим? Ведь это — неплохой шанс заставить Осаму пожалеть о том, что она предпочла забыть. Заставить стонать как сучку, заставить потом не смочь обходиться без ласк Чуи. Если… это уже не произошло, судя по прочитанному. Значит, выпить. Чуя дерзко и весело улыбается. Ей становится много лучше, ей становится так хорошо, что впору и в самом деле взлететь. Чую-то уже трезвой не назвать, за обедом она явно перебирала. Рюмкой больше, рюмкой меньше… Не столь важно их количество, если Чую на самом-то деле по-настоящему опьяняет только Осаму.