Мой Сашка

Горшок схватил щедро сдобренную сливочным маслом картофелину и засунул в рот целиком. Та была горячая, и наш оголодавший друг зашипел, переваливая обжигающую еду с зуба на зуб и хватая ртом воздух. - Кусай, а не заглатывай, - занудно среагировал Ромка, разминая свою порцию в пюре. – Хуже ребенка, Сашок так же ест. - Хоть ты не нуди, - огрызнулся Горшок, прожевав, и я мысленно усмехнулся. Ага, Рома и не нуди, мечтать не вредно. Сам я ел степенно, вилкой откромсывая от картошки куски, смачно купая их в подсоленной сметане и засыпая мелко нарубленным зеленым луком. Благодать. Хорошо, что я сам за готовку взялся, а то Ромка снова забацал бы какую-нибудь чири-бири (вкусную, но часа на три работы), а потом жаловался, что домашние дела убивают кучу времени, а оно, как известно, деньги. - Хотя, ладно, нуди, тебе можно, - отступил Горшок от выбранного курса и пояснил: - Ты же за жену, а женам по рангу положено заедать мужей до дыр в желудке. - Но-но, - профилактически возмутился я. В конце концов, речь о моём желудке, и до язвы мне ещё далеко. – Даже если твоя тебя заела, то на ней и срывайся, а Ромку не тронь. А последний (который жена, заедала и нуднятина), высказав своё привычно-родительское «фи», замолчал, тщательно пережевывая то картошечку, то селедочку, то кусочек порубленной мной на отдельную тарелку сосиски. Точнее, килограмма сосисок, чтобы не доваривать, если не хватит. И как всегда – всё лежит на его тарелке, уложенное, словно мозаика: симметрично и аккуратно – хоть в интернет фоткай. И так было, сколько я его помню, а помню я его всегда. В который раз, снова, как в детстве, захотелось влезть в этот перфекционизм грубой пятерней, перемешать или, на крайний случай, чего-нибудь выкинуть. Но он потом будет смотреть на меня обиженно-непонятым взглядом, и захочется прижать его к себе, чтобы забыл о глупостях, либо придется фыркнуть и сделать морду кирпичом, как делал её очень много лет. Сейчас могу прижимать, сколько хочу, но мы уже далеко не в детстве, и если я начну сначала швыряться его едой, а потом лезть обниматься, он перейдёт на мат и посадит меня в Сашковый манеж, из которого тот вырос, а я, похоже, нет. - И чем она тебя достала? Родила же нормально? – разлив беленькую по стопарикам, я подтолкнул Горшку его порцию. Он, помнится, пить не умеет, но и у нас на троих всего 0,5. - Нормально родила. Ну, поднимем за это. Дети – это хорошо. Мы охотно подняли. Сашок с Ромиком на даче у тёщи, Ромка закончил проект, а я в отпуске. Лепота, самое время посидеть с друзьями под водочку. Благо и повод есть – второй ребенок у Горшка – грех не отметить. Ромка со своими недобитыми аристократами в дореволюционной родне даже стопку опрокидывал небрежно-изящным движением, но при этом экономным и четким. Он всегда такой – когда работает, возится с детьми, ест или готовит. Он вообще очень четкий, если на улице день. И я потерял тридцать лет жизни, прежде чем узнал, что ночью эта строгая шкура слезает с него, как деньги с игрока в нечестном казино. Деловито кивнув хорошо пошедшей водочке, он вернулся к картошке и сосискам, а Горшок одобрительно крякнул и поставил локоть на стол, подпирая кулаком подбородок. - Родить-то родила, но что-то ей после родов крышу начало сносить. Замотала тупыми вопросами. Люблю я её или не люблю, хочу её или не хочу и прочая лабуда. После первого ребенка у неё таких заскоков не было. - Потолстела? – невпопад уточнил Ромка. - Ну, есть такое, - кивнул Горшок задумчиво. - Пока вес не уходит, но она, типа, зарядку делает, собирается бегать по утрам, но мелкая орет по полночи, так что пока не до бега. Ты думаешь, из-за этого? Ромка пожал плечами. - Один из вариантов. - Ну, не знаю. Она то ноет, что я не обращаю на неё внимания, то отпихивается, что всё время лезу. А в последний раз вообще выдала – я чуть не упал. Говорит, кто у тебя был первой? Причем, не про бабу, а про мой первый поцелуй заморочилась, прикинь? Говорю – Танька Белкина в восьмом классе. У неё была дурацкая причёска с криво подстриженными хвостами, зато губы полные, сочные, и улыбалась она так, что внутри всё ныло. А моя хрясь мне по морде – извращенец, мол, изменщик и урод. Да я с ней вообще только в двадцать три познакомился, она ожидала, что я девственником был?! Ну вот, Ром, скажи, что это было? - Элементарно, мой дорогой друг, - ответил тот, не задумываясь, - ты помнишь имя, фамилию, прическу, вкус губ и до сих пор её хочешь. Лерка мало тебя избила, я бы и из постели на неделю выгнал. - Выгнала, - сокрушенно признался Горшок, и я сочувственно на него глянул. - Ты тупица, - «подбодрить» друга никогда не лишне. – Сказал бы, что не помнишь. Мало ли кто губешками своими на тебя шлепал, давно было, склероз. И всё, ты не урод, а лапочка. - Сам уже понял, - уныло фыркнула в ответ жертва семейного непонимания. - Оба вы тупицы, - прокомментировал нас Ромочка, эротично сняв губами с вилки кольцо сосиски. – Забыл такую важную вещь – ещё больший урод. Помнить нужно, но без подробностей. «Классе в восьмом, звали Таней, если не ошибаюсь, или Леной, но мне кажется, она со мной играла». Мы с Горшком переглянулись и зачётно стукнулись кулачками с нашим героем. - Бизон. - Король. Где ты был раньше? Под это дело пропустили ещё по одной. - А ты? – вдруг спросил у меня Горшок. – Помнишь свой первый поцелуй? Про Ромку не спрашиваю, ясно, что пацан какой-нибудь, а про тебя интересно послушать. Красивая? Или при милом Ромочке «не помню, но она играла моими чувствами, пожалей калеку»? - Не, - селедка кончилась раньше сосисок, и я полез в холодильник за новыми пресервами. – С ним не прокатит. У него память, как очередь в Мавзолей в день рождения Вождя. Мы же с ясель знакомы, мимо него мало что просачивалось. - Он её знал? - Он ею был. За этой моей фразочкой последовала ожидаемая немая сцена с Горшковыми распахнутыми глазами и отвалившейся челюстью, а я даже успел разглядеть в Ромкиных глазах отблеск его ночной улыбки. - Эй, парни! И какого хрена ты нас все годы дурил, что у вас никогда ничего не было?! - Потому что не было, - буркнул я. Ну вот зачем сразу по больному? Горшок смотрел настолько недоверчиво, что улыбка Ромки «night only» выплыла на его лицо полностью. Он похлопал Горшка по руке. - Не удивляйся, Гош, просто нужно знать Сашеньку. Этот четырнадцатилетний имбецил однажды пришел вечером ко мне домой, торжественно подпер дверь изнутри, схватил за руки и заявил со святым сиянием в очах «Слушай, Ромка, я, кажется, влюбился!» - Серьезная заява, – вставил Горшок в специально образованную паузу и растопырил уши. А вот мне стало неуютно. Так и было? Чёрт, ведь, реально, так и было. Почему-то вдруг показалось, что где-то недалеко ходит стрёмный зверь Капец, и вполне может заглянуть к нам на огонёк. Но Ромочка продолжал улыбаться: - Пока я пытался сообразить, что на это ответить, он поднял меня, как оловянного солдатика, и прокружил по комнате, посбивав мною всё, что только можно. А потом поставил на место и добавил, как само собой разумеющееся: «В Катьку Гордееву!» - Опа! – Горшок оказался благодарным слушателем, а мой неуют лишь продолжал нарастать. Ромка всегда говорил, что ему было со мной трудно, но я искренне считал это кокетством. Однако сейчас мне реально хотелось забиться от его жизнерадостного тона в какую-нибудь раковину, можно даже фаянсовую. - Именно, - кивнул Ромка, продолжая рассказ. – Но проблема с Гордеевой оказалась в том, что она уже целовалась с другими парнями (перечисленными пофамильно) и он, Сашка-великолепный, конечно, никак не имеет права уступить им в таком вопросе. А потому я, как его настоящий друг, должен отработать тренажером. - Не имбецил, а идиот. - Точно. Я корректно промолчал, чтобы не получить с двух рук. Идиот? Какое мягкое слово. Можно оправдать себя тем, что я не был виноват в его чувствах ко мне, но для этого я должен был либо не знать о них, либо уже узнать и отказать. А я знал, но молчал, чтобы держать его при себе, потому что отказ лишит меня человека, настолько привычного, что без него даже воздух другого цвета, и Ромка послушно играл со мной в эту игру. Возможно, я не очень умный, но догадался о его влюблённости ещё в третьем классе. Не помню как, просто однажды понял это и принял. Его любовь – как солнечный свет: то, что было, есть и будет. Он как веревочка вился за мной с детского сада. Он был тем, кто всегда прикроет, возьмет на себя вину и ему за это ничего не будет, потому что тихоня, отличник и любимчик учителей. Когда я падал, он доставал свой всегда чистый платок и оттирал мне колени; менялся со мной футболкой, когда я загваздывал свою, пока размер в плечах подходил; подтягивал по самым нудным предметам и врал, что я болею, когда я погуливал. И смотрел только на меня. Ворчал, ругался, нудел, выговаривал, тыкал своим умным пальцем в мой тупой лоб, вбивая в голову какую-нибудь очередную элементарную с его точки зрения мысль, но продолжал тянуть за собой, не отпуская руки ни на секунду. И что, потерять это лишь из-за того, что не люблю в ответ? Зачем, если нам и так неплохо? Иногда я доставал его специально, выясняя переделы его дружбы, и за все годы понял только одно – их не существует. И поэтому идея тренировки с ним поцелуев, чтобы не ударить перед Гордеевой мордой в грязь, казалась мне тогда очень удачной идеей. Я даже мысли не допускал, что он мне откажет. - И ты не отказал?! - Ох, Гош, я никогда не претендовал на ум в том, что касалось Сашки. Его губы плыли ко мне сами. Не ради меня, ради вертихвостки Гордеевой, но как бы я их получил иначе? Ну, конечно, в отместку я развлёкся по-полной – когда ещё шанс представится? А он был таким послушным, что до сих пор приятно вспомнить. - Что? Как это развлекался? Это был тяжелый труд, между прочим, тебе ли не помнить? Ты же два часа изводил меня своим бесконечным «Зубы мешают», «Наклонись левее, нос упирается» «Ты тупица, это делают не так», «Обними и смотри в глаза, идиот!» «Дыши!» «Не засасывай!» «Язык просунь, дебилоид!» «Ты безнадежен, отдохни и по-новой: домой не пойдешь, пока не получится хоть что-то пристойное!» И вот тут, глядя на совершенно ночное выражение его глаз и очередное потрясение на лице Горшка, до меня реально в первый раз дошло, что два часа на такие репетиции – слишком много при любом раскладе. К слову, зубами мы стучаться перестали уже на третий раз, да и мешаться носами тогда же. - Но вокруг тебя прыгала на всё согласная Матулец, так что ты был опытным, и логично, что я поверил в твоё право командовать во время обучения, а ты, значит, пользовался!.. И тут до меня дошло во-второй раз. Какая Матулец? Это же Рома, который с женщинами с рождения, как вода и масло. Даже зло пробрало, пусть и запоздало. - Сволочь ты, Ромочка. Воспользовался моей детской наивностью, строил из себя учителя, а сам развлекался за мой счёт, хоть сам ничего не умел. А итоговая экзаменовка?! - Оу, и такое было? – Горшок под интересный рассказ выкушал ещё рюмочку, и сиял так, что хотелось запихнуть его в печь. - Ну да, должен же я был понять, насколько он усвоил материал, я же всего себя бросил на его обучение. – Ромка сидел, подложив под щеку обе руки, в глазах его прыгали откормленные черти с очень острыми вилами, а я краснел, как рак. Экзаменовка... Десять минут непрерывных поцелуев от легких касаний до тех самых, французских, языком до горла, про которые показывали кино. До сих пор помню его плечи в своих руках, но почему забыл, как они дрожали? Потом он отошел, сел на стул, заложил ногу за ногу и долго смотрел на меня, как на музейный экспонат, а я думал о том, прошел тест или нет. Я понятия не имел, что он чувствовал, когда кивнул мне и сказал «Годно. Но не набрасывайся на неё сразу, начни с чего полегче, и язык засовывай только если она сама рот откроет, понял? Ладно, я устал от твоей тупости, вали домой». И просто выгнал. Топая к дому, я обижался его беспримерной грубости. Ну и что, что он умеет? Не всем же быть гениями. Мог бы и помягче послать. Похвалить, а не просто бросить своё «годно», как кость собаке. Никакой душевности в нём нет. Сухарь занудливый. Ромка-макаронка. Неварёная. Друг, называется. К кому ещё я мог обратиться? Злыдня равнодушная. Вспоминая эмоции тех лет, хотелось стукнуть себя по башке. И Ромку тоже. - Прости, - сказал я вместо этого. Водка уже кончилась, картошка остыла, и от второй пресервы остались только селедочные хвосты. Но сиделось по-прежнему хорошо. - Да забей, ты потом всё равно себе же всё испортил. - Это как? – тут же влез Горшок. - А Гордеевой понравилось, и через пару дней она с ревностью спросила, где это Сашка так насобачился целоваться. - И?! - Ага. – Ромка просто лучился довольством, а у меня сердце реально заныло в предчувствии ножевого ранения. Вот он сейчас на самом деле улыбается, или уже взбесился? Кулаки не сжаты, лицо милое. Может, всё же пронесёт? Ромка же переплел пальцы по-новому и ещё раз улыбнулся: – Эта святая простота тут же с готовностью выложил, что тренировался на кошках, и даже сказал, как этих кошек зовут. - Ха! – Ну да, «ха», что ещё умного мог сказать пьяный Горшок? - Бедная девочка: уже всем растрезвонила, что было круто, а теперь что? Ей понравилось целоваться с парнем, который до этого целовался с парнем. Она-то, в отличие от Сашки, была не так больна на голову, а потому устроила ему тихую истерику и бросила. - Ничего не тихую, - вздохнул я, вспоминая. – Чуть все волосы не выдернула и портфелем несколько раз душевно приложила. - Понял, - разморённый Горшок расхохотался, но нашел в себе силы на несколько энергичных кивков. – Наглядная иллюстрация вреда излишней откровенности. - Тебе смешно, а у меня травма. Это был первый раз, когда меня бросили из-за Ромки. Я, между прочим, очень переживал. А тот ходил злющий, отказывался разговаривать, и разве что иглы в меня не метал, как дикобраз. И тут Ромка рассмеялся. Но не как Горшок, а печально и чуть на разрыв. Этого смеха я не слышал у него уже очень давно, и это не то, о чем стоит жалеть. Вот ведь, не пронесло. - Она и ко мне приходила, - сказал он, убрав с губ улыбку. - Я предложил ей, раз она так недовольна, поцеловаться со мной напрямую, без посредника в виде тебя, Саша. Ох, не зря были мои предчувствия. Он не любит пить, да и сейчас выпил, хорошо, если три неполные стопки, но глаза получились совсем нехорошие. Ромка подвинул локти Горшка, который, отхохотавшись, начал клевать носом, собрал посуду, убрал опустевшую кастрюлю из-под картофеля и остатки селёдки. А последний кусок сосиски засунул мне в рот, который пришлось открыть, иначе у меня стало бы в губах на четыре дырки больше, чем задумано природой. - Она взялась буянить, но я просто перехватил её голову за подбородок и задрал вверх, - в качестве иллюстрации он тут же проделал это с моей нижней челюстью, не дожидаясь, когда я прекращу ею работать. – И долго-долго целовал её слишком мягкие губы. А вот это он повторять не спешил. - Ром!.. - Что «Ром»? Что «Ром», Саш? Ты хоть думал, что делаешь, когда предлагал мне это? А когда рассказывал ей обо мне? Нет? Конечно, нет. Так вот, я сожрал тебя с её губ без остатка. До последней клетки вкуса. Мне было четырнадцать и, целуя самую ненавистную мне девчонку, я чётко осознал, что делаю это первый и последний раз. Я никогда не перецелую всех, с кем ты будешь целоваться и не перетрахаю тех, с кем будешь трахаться ты. В тот день я понял, что моя ориентация с тобой не связана. А через месяц нашел того, кто вытащил меня из моей такой проблемной девственности. Отбросив мой подбородок так, что я чуть шею не сломал, он повернулся к посуде, намывая тарелки с излишней горячностью. Но лучше посуда, чем моя шея. - Ром... Ромка... Горшок, негодяй, поднял тему и умудрился уснуть посреди последствий сном младенца, Ромка бесился, а я сидел и чувствовал себя самым несчастным идиотом на земле. - Прости, Ром, а? Ну ладно тебе, ну, дурак я, что ж поделаешь? Не сердись на меня. - Да я не на тебя сержусь, - буркнул он себе под нос более спокойно, но порывистость выверенных даже в такой ситуации движений спадала неохотно. – Толку на тебя сердиться? Я на себя удивляюсь. Это всего лишь один эпизод, а их было каждый год по сотне. Глупо сердиться на прошлое. И если я всё равно продолжал думать о тебе, то это только моя проблема. Сам виноват, что тащился следом и отказывался отпускать. Ну, раз дошло до сдержанного самобичевания, значит, локтём под дых не получу. Я ненавязчиво встал сзади и уложил виноватую голову ему на плечо. Он тут же брызнул мне в нос водой. Оттаял. Что бы Ромка ни говорил, как бы ни бушевал, он меня любит, и это бесспорно. Мои руки сошлись на его талии и заскользили вниз. - Я посуду мою. - И Горшок спит на столе, запахавшись носом в лук. Ах, Роман-тика-тика, где ты? Ромка норовисто двинул бедром, чтобы скинуть мои руки, но амплитуда красноречиво свидетельствовала, что он не особо усердствовал. Мой Ромочка – ворчливая зануда с садистскими проблесками (если попадешь не в настрой, с него станется и руку вывернуть, впрочем, и не только руку), но если он позволил расстегнуть себе ширинку и залезть внутрь на полную ладонь, это можно считать чуть ли не прямым приглашением. А потому я левой рукой выключил воду, выдернул из его пальцев уже и без того чистую тарелку, а потом вернул руку туда, где ей место. Ромка стоял, упираясь ладонями в столешницу по краям раковины и очень правильно дышал, попутно зажимая пятой точкой то, что упиралось в неё сзади. Как он это делает? Ни у одной девчонки в последние десять лет не получалось заводить меня так легко. Я нашел в себе сил на рыцарство и утащил Ромку с кухни со спящим гостем на два шага вбок, в ванну, и запер за нами дверь. Тесно, зато безлюдно и не так далеко, как до спальни. Ромка стонал и плавился, я стонал и летел с катушек. Я самый счастливый идиот на свете. Сейчас, двадцать лет спустя после своего первого поцелуя, я очень рад, что он достался именно Ромке. И что его первый поцелуй был со мной. Но очень жаль, что всё остальное его «первое» я профукал. Он у меня первый мужчина, я у него – нет. Но он моя самая первая любовь. И пусть я понимаю это только сейчас, главное, что я могу признаваться себе в этом, обнимая его, а не постороннюю женщину, на которой женился, потому что у неё его манера разговаривать. И злились они одинаково. И чистоплюйство равное. И так же всё держат в себе, пока не дойдут до предела. Неудивительно, что Ромик вылитый Ромка, хоть у них нет общей крови. Но почему-то все эти качества в Варьке изо дня в день лишь сильней бесили, а этот мужчина, даже выедая мозг, затягивает в себя всё глубже и глубже. Его давно уже не держали ноги, а меня здравый смысл. Потом он выговорит мне всё, что думает о моем выборе места, но это потом. А пока он отдавался мне со всей страстью создания не дня, но ночи. Где его сдержанность? Его вечно колкий несгибаемый стержень воли? Расчётливый ум и чувство собственного превосходства? Отвечу – полностью отдано мне на откуп. Ненавижу думать, что таким его видели и другие. Но это моё наказание за то, что я столько лет был дураком. Но я умнею, Ром. И буду рядом так, как хочешь ты, столько, сколько ты хочешь и так близко, насколько ты меня подпустишь. А я на ерунду не заморачиваюсь, и буду уменьшать расстояние, пока не опрокину, и тогда уж придавлю всем весом, так что ты никогда никуда не сможешь от меня деться. Я ведь здорово придумал?

16.03.2017 – 17.03.2017 г.

И традиционный бонус-мини: - Охохо, моя шея, моя спина, мои руки... - Нефиг было отрубаться в тарелке. Разозлил Ромку и уснул, скотина, а я отдувался. - Я даже слышал как именно. Кстати, он с девственностью в четырнадцать расстался. А ты? - Ты ж, вроде, спал. - Ещё не совсем. Так когда? Колись-колись. - В шестнадцать. - Два года?! Ну ты, приятель, и лузер. - Сдохни, как был!