Ветер в пути

«Моцарелла, сидр, рассвет на крыше, пьяные стихи»

***

Юнги сидит на старом ящике из-под овощей. Возможно, это были не овощи, а арбузы, так как шорская древесина пахнет сладко, а сама конструкция настолько велика, что ноги Юнги висят в воздухе и даже можно ими болтать. Чем он и занимается, от скуки. Солнечные лучи исчезли за горизонтом добрых три часа назад. И не то чтобы он считал, нет, просто Юнги точно знает, во сколько наступает закат, а во сколько над его крышей появляется та самая звезда. Та самая звезда загорается внезапно, каждый раз для Юнги неожиданно, будто прячется за чем-то, возможно, какой-то планетой. Проверить всегда руки не доходят, а потом это превращается в традицию: высматривать её и сверять появление со временем на дисплее старого разбитого телефона. Сейчас странная пора, что-то между весной и летом, когда днём в воздухе нет удушливости, а по ночам сидеть прохладно. Юнги ёжится и думает, что полночь на крыше собственного дома — это круто, всегда круто. И не важно холодно ли, жарко, дождь или снег. Его крыша — это маленький и тихий островок счастья с видом на городские огни. По крайней мере, так было до того, как этажом ниже не поселился белобрысый чувак, которого Юнги невзлюбил с первого взгляда. И ведь знал же, что не даром. Потому что в одну прекрасную ночь этот «Привет, меня зовут Намджун» припёрся на его крышу. На его, мать за ногу, крышу — священное место, недоступное для простых смертных в виде долговязых парней с глупой улыбкой и большими теплыми ладонями. То, что они тёплые, пришлось ощутить на себе, потому что он не настолько мудак, чтобы не пожать руку и не представиться. Юнги казалось, если он будет молчать и игнорировать нежелательный объект, то он со временем растворится в воздухе или же просто встанет и уйдёт, прекращая раздражать своим присутствием. Но парень оказался из тех, кто не понимает молчаливых намёков, а сказать: «Проваливай отседова, крыша моя», — язык не повернулся. Может, потому, что крыша-то общая, для всех, и то, что Юнги более года здесь сидел один, ровным счётом ничего не значит. Намджун оказывается терпеливым настолько, что сидит даже по три, четыре часа и просто смотрит в небо, даже не пробуя заговорить. И это напрягает в самом начале. Потому что люди обычно шумные, весёлые и назойливые. И ждать, пока они раскроют себя наконец с такой стороны, Юнги напрягает. Вот и Намджун… — И чего тебе не спится? — не выдерживает он в конце уже первой недели и спрашивает резко. — М-м-м? — парень словно выныривает откуда-то и смотрит на рыжую макушку, еле видную в темноте, у края крыши. — Спрашиваю, почему здесь сидишь допоздна вместо того, чтобы спать. — Я после смены не могу сразу. Надо успокоиться, подождать, когда адреналин немного спадёт, а только потом спать. Юнги замолкает на минуту, вспоминая, что Намджун тут всегда в точное время, словно по расписанию, приходит и уходит. Как и та самая звезда. — А где ты работаешь? — спрашивает он уже мягче, когда до него доходит, что парень не намеренно его бесит своими появлениями на крыше. — В скорой помощи. Юнги вздыхает только и не отвечает больше ничего. Он молча даёт Намджуну невидимый пропуск на свой остров и снимает наклейку «раздражительный». Ровно в три Намджун уходит, так и не сказав больше ни слова. Кажется, что Юнги для него вообще не существует. И дышать от этого определённо становится легче. А потом, когда Юнги уже привыкает к молчаливому парню у себя за спиной, расслабляясь вместе с ним, тот делает странное. Намджун приносит Юнги целый пакет с моцареллой. И не какой-то там, а самой что ни на есть итальянской. Огромный такой пакет. И протягивает его Юнги. Это, конечно, и круто, и нелепо одновременно. — Нас один пациент, занимающийся импортом, отблагодарил, вот. А у меня аллергия на молочные продукты… И я подумал, может, ты захочешь. Хочешь? Юнги кивает, потому что моцареллу он любит, очень. И это прям вот как подарок на рождество посреди весны. Наверное, стоит сказать об этом Намджуну, но он только шепчет хрипло: «Спасибо», — и принимает тяжёлый пакет из тёплых ладоней. Очень тёплых. Юнги не понимает, как это происходит, но он начинает ждать Намджуна. Он как звезда — становится традицией. Правда, появляется, громко хлопая дверями, но это даже лучше, ведь не надо оборачиваться и высматривать. А ещё Юнги хочется быть ближе. Не просто чувствовать присутствие, а быть реально ближе. Только вот у него своя территория, а у Намджуна своя, и границ этих они не пересекают, не считая моцареллы. Юнги сидит на коробке, возможно, из-под арбузов и болтает ногами. Ровно в двенадцать ноль-ноль Намджун грохает дверями и чем-то звякает. — У меня сидр, — басит он. — Отпразднуй со мной. Юнги оборачивается и понимает, что, когда Намджун улыбается, на его щеках проступают ямочки. И это почему-то вразрез с представлениями Юнги о Намджуне. — Что празднуем? — оторвать взгляд от счастливого лица и перевести на пакет, полный бутылок, достаточно тяжело. — Жизнь, — отвечает парень и добавляет: — Мы живы. — В самом деле, хороший повод. Намджун пьёт неспешно, растягивая удовольствие сладкого напитка на подольше. Юнги же слишком волнуется и первую опрокидывает в себя залпом, а потом икает. Глаза слезятся из-за газа, но не это проблема. Минутой позже тишину разрезает такая отрыжка, что слышит её наверняка вся округа. Юнги ещё раз икает и извиняется невнятно, желая провалиться под землю. Намджун на это вообще никак не реагирует, потягивая сидр маленькими глотками. А потом опять делает странное. Юнги чувствует, как большая тёплая ладонь ложится на плечо, сползает немного по руке, а затем нажимает, притягивая к себе. Намджун не просто тёплый, он, как печь, горячий. И пахнет корицей. — А знаешь, я стихи пишу, — говорит он и жмёт Юнги ближе так, что спирает дыхание. Юнги не отвечает ничего, а Намджун ставит бутылку на бетон и вынимает из кармана сложенную в четверть бумажку. Она изрядно помята, а почерк на ней кривой настолько, что тяжело разобрать. Юнги щурится, пробуя прочитать слога, а потом вдруг ловит рифму, понимает всё влёт и тихо дуреет от текста. Выдыхает с широко открытыми глазами. — Это круто. Ух как. Правда, — подобрать слова, выражающие восхищение, очень трудно. — А можно я напишу к ним музыку? Можно? Намджун кивает два раза и возвращает ладонь на плечо. Юнги облокачивается на него расслабленно и думает, как он мог жить без этого столько времени. Без этого плеча, горячей ладони и простоты, от которой одновременно и сердце щемит, и мурашки по коже. Намджун греет всем собой и изредка перебирает пальцами по руке. Юнги тогда жмётся сам и улыбается, довольный, что в темноте это не видно. А Намджуну и не нужен свет, чтобы это видеть. Он Юнги чувствует, каждой клеткой своего тела. Каждое напряжение, каждое движение чувствовал с первых секунд встречи. Все иголки чувствовал, которые лезли из того, когда приходил на крышу, и, когда они пропали, вмиг почувствовал. Юнги даже и слова не надо говорить, потому что Намджун знает, что нужно и как. Намджун знает, что не пройдёт и недели, как Юнги захочет ощутить мягкость и тепло не рук, а губ, на своих губах. А ещё Намджун знает, что Юнги моцареллу любит, только признается об этом небось только через год как они будут встречаться. И краснеть будет, извиняясь, что не сказал об этом сразу. Намджун знает, что Юнги торопить нельзя. А также знает, что придёт время, когда вместо молчания у них, под этими звёздами, будут долгие беседы обо всём на свете. Юнги ведь правда очень умный и начитанный, Намджун и это знает, как и то, что музыка Юнги вкупе с его лирикой может покорить целый мир. Но и на это придёт время. Сейчас они молча, в обнимку, встречают рассвет.