Ветер в пути

***

Юнги поворачивает голову на звук разбивающегося фарфора и замирает в глупой надежде, что это не его любимая чашка. Он отказывается от воспоминаний, как бережно вымыл её, но вместо того, чтобы поставить в шкаф, оставил рядом с сушилкой. В квартире повисает тяжёлая тишина и даже кажется, что замерло движение машин за окном, будто весь мир сейчас задержал дыхание. Намджун не шевелится, весь в напряжении, сжимает ладони в кулаки и хочет вообще отрубить их себе нахер за то, что наделал. Сегодня он показал пик своей неуклюжести и не знает, чем это кончится. Терпение Юнги ведь тоже имеет границы. Юнги подходит к небольшой горке белоснежных, острых брызг, которые уложились на полу в тревожную, грустную картину, и садится на корточки. «Какой же ты всё-таки еблан, Намджун», — думает он, но в слух произносит сухо: — Не беспокойся, я помню магазин, где её купил. Может, ещё будут такие. Намджун нервно сглатывает и хочет выдавить из себя хоть слово оправдания, но ничего не получается. Он тупо виновато молчит и знает, что если сейчас скажет, что купит ему десять таких чашек, про запас, то получит по морде. Юнги тянет руки к осколкам и резко, немного с отчаянной злостью, наверное, чтобы не расплакаться, начинает сгребать их ладонями. Пальцы дрожат и натыкаются на острые края, разрезая тонкую кожу. Юнги даже не чувствует этого, он просто старается не показать Намджуну, как откровенно хреново ему сейчас. Потому что тогда Намджун почувствует себя ещё более виноватым. Мысли хаотично крутятся в голове, когда часть горки начинает окрашиваться в красный цвет. Намджун не в силах пошевелится, наблюдая, что за безумство творит парень напротив. Когда он замечает первые багровые капли, то как будто просыпается и резко перехватывает запястья Юнги. На кончиках белоснежных пальцев мелкие красные бусины, а в глазах влага, которую хозяин безобразия пробует скрыть, часто моргая. У Намджуна всё внутри переворачивается от этой картины, и он, наверное, разбивается, как та самая фарфоровая чашка у ног Юнги. Сердце стучит глухо от напряжения, когда он прикрывает глаза и подносит пальцы к своим губам. Это безумие длится всего секунду, и Намджун уверен, что Юнги сейчас дёрнется и вырвется из плена. Но ничего не происходит. Юнги чувствует, как Намджун обхватывает полными, мягкими губами его палец и слизывает, высасывает из ранок кровь. По телу проходит толпа мурашек, а затем разливается мягкое тепло, когда он проделывает то же самое с остальными. Голова тяжелеет, а все мысли, которые клубились до этого, вдруг исчезают. Белые осколки, которые их разделяют, вмиг кажутся бесполезным мусором, а чашка, которую он был готов оплакивать, чем-то на столько далёким, что он успел забыть. Юнги чувствует тепло на запястьях, ослабевающую постепенно хватку Намджуна и то, как он поглаживает большим пальцем голубоватые вены, проступающие под кожей. Эта незатейливая ласка заставляет напрягаться в ожидании всё тело, и Юнги отчаянно старается не дёрнуться. Намджун наблюдает за Юнги из-под прикрытых глаз и отслеживает реакции. Он видит, как дёргается кадык, а дыхание учащается, становясь мелким и прерывистым. Намджун целует внутреннюю сторону ладони и проводит языком по пальцам, уже только дыша на них. Слышит, как громко сглатывает Юнги. — Я куплю тебе другую чашку, — шепчет Намджун, забывая обо всём. Юнги резко открывает глаза, возвращаясь в реальный мир. Он вырывает ладони из рук Намджуна и встаёт. — Хорошо. Только убери тут. — Он на ватных ногах направляется в прихожую и, нырнув в старые кеды, выходит на улицу. — Господи, ну почему я такой еблан? — голосит Намджун, понимая, что сам разрушил идеальный момент. Юнги тихо оседает за дверями квартиры. Намджун, заметая мусор в совок, решает купить пылесос. В магазин завозят новую партию английского фарфора.