a supplementary story: first love

the weeknd - can't feel my face, arctic monkeys - do i wanna know? #np

«я, как нежеланный гость или неожиданный посетитель, — сплошная неловкость, злоба и стыд. но если ты все-таки существуешь, друг, приходи. у меня не осталось сил жить». (с) лисбет

Наверняка со стороны Чонгук выглядит очень нервным, когда просыпается в очередное апрельское утро и с неверием во взгляде смотрит на свои дрожащие руки. Неверие, впрочем, призрачное, до смешного бессмысленное: удивляться акварельным пятнам на своих ладонях в семь утра – все равно что удивляться цветущей за окном вишне в самом начале апреля. Но Чонгук удивляется. На этот раз цвета на его бледной коже какие-то уж больно живые и яркие – Чонгуку даже немного жаль их смывать, когда он склоняется над раковиной в ванной, собираясь включить воду. Пятна аквамаринового цвета расползаются на ладонях и запястьях причудливым узорами, и Чонгук задумчиво, хмуро рассматривает их, а затем включает воду и принимается вымывать акварель с кожи приторно пахнущим лавандовым мылом. На месте акварельных узоров остаются красные пятна от того, как усердно Чонгук трет кожу пальцами. «Чертов художник». Становится как-то противно от самого себя, от собственного неоправданного одиночества, от того, как оно ранит – куда-то в самое сердце; холодное, горькое, как разбавленный виски, одиночество – оно заело старой виниловой пластинкой, кровью подступает к горлу, не дает связно мыслить. За окном цветет вишня. Цветет светлыми оттенками пришедшей весны, заставляет верить в то, что мир действительно перерождается, становится чище, правильнее, лучше. Вместе с вишней расцветают и новые акварельные пятна на ладонях Чонгука – в последнее время его художник начал работать больше, усерднее. И совсем забыл про Чонгука. Говорят, с весной приходит вдохновение – новое, чистое, незапятнанное. Раньше одиночество, подобно инфекции, попадало на свежие порезы, проникая под бледную кожу, смешиваясь с холодной, замерзшей еще с прошлой зимы кровью. Чонгук тихо смеялся, видя, как вода окрашивается в бледно-розовый, и ему становилось жаль самого себя из-за того, как давно о нем никто не заботился. Действительно давно. Было несколько моментов в далеком прошлом, которые Чонгук до сих пор хранит где-то на пыльных полках своей комнаты в маленьком дневнике. Говорят, такой есть у каждого, кто должен вот-вот найти свою родственную душу, потому что это вроде как помогает цепляться за различного рода подсказки, которые впоследствии приведут ко второй половинке; главное – записывать каждое послание, проявившееся на коже в определенный момент времени. Сейчас Чонгук не записывает уже несколько месяцев – записывать нечего. Последняя запись там вроде датируется концом ноября. Это был дождливый и мрачный вечер, когда Чонгук, зайдя в ванную после трех часов ночи (в такое время там обычно никого не бывает), принес с собой тонкое новое блестящее лезвие, которое должно было отменно резать и раскраивать не тронутую временем кожу. Так и получилось: Чонгук особо не прилагал усилий – лезвие увязало в тонкой коже, как в сладкой вате со вкусом клубники или персика, как в первом декабрьском снегу. Чонгук смотрел на струйки крови, стекающие по его запястью и каплями попадающие на белоснежный кафель, – и не мог не восхищаться. Так уж вышло, что ему нравилась эта боль – невесомая, поначалу почти неощутимая, но такая теплая, будто согревающая изнутри. В первые, быть может, несколько часов, боль была действительно приятной, непринужденной, нужной Чонгуку. А потом она стала приносить дискомфорт, вместе с которым – неуместные совершенно мысли вроде «Зачем я сделал это снова?», приправленные томной и тянущейся, как совсем не сладкая карамель, ненавистью к самому себе. Так было вечером. А следующим утром рядом с одним из особенно глубоких порезов Чонгук увидел аккуратно выведенную черными чернилами надпись – тогда он даже провел по ней пальцами, и по коже прошелся мимолетный разряд тока, будто бы он дотронулся до свежей-свежей татуировки. Но надпись, как и он сам, была смертной – буквы наверняка за считанные секунды стерлись бы под напором даже самой холодной воды; Чонгук захотел проверить это, но посчитал грубым оставить вопрос без ответа. Все-таки, его соулмейт, похоже, снова дал о себе знать. «Ты в порядке?» Он спрашивал это постоянно, именно это и ничего кроме этого. Постоянно интересовался, спрашивал, выводил буквы на коже, добавлял лишние знаки вопроса, иногда вызывая у Чонгука милую усмешку, а иногда – уставший, раздраженный стон. Чонгук прекрасно понимал тогда, что его соулмейт тоже чувствовал эту боль, поначалу теплую и сладкую, а после – холодную и колючую. Его соулмейт тоже чувствовал то, как сильно чесались порезы на следующий день, как неприятной раздражающей болью отдавалось во всем теле прикосновение к свежей ране ткани колючего свитера; чувствовал, как Чонгук наплевательски относился к этому всему, ведь ему было настолько все равно, что он не удосуживался даже перематывать порезы бинтами, когда кровь снова начинала проступать на бледной коже – более того, у Чонгука даже никогда не было бинтов. «Ты в порядке?» Как ему нужно было ответить на этот вопрос? Сказать правду или солгать? Описать свои ощущения или не писать ничего, ведь тот, кто предназначен ему судьбой, наверняка понимал все сам, спрашивая подобные вещи просто так, для галочки. Поэтому тогда Чонгук вывел ручкой под надписью одно короткое, безэмоциональное, не имеющее определенного значения «Да». Да, он в порядке. Ответа он не получил, как не получил и смысла отвечать на все последующие вопросы: они были одинаковыми и перестали появляться примерно через пять дней. Тогда-то Чонгук и решил, что его художник сдался. Ну и пусть. После быстрого душа Чонгук выходит из ванной и направляется обратно в комнату, где его сосед все еще мирно посапывает на своей кровати. Он подходит к письменному столу, на краю которого лежит его потрепанный ежедневник, открытый на странице с важным напоминанием – сегодня в академии должен состояться мастер-класс от какой-то важной шишки из старших. Говорят, этот парень – невиданный талант. Чонгук только фыркает, с презрением смотря на коряво выведенную надпись в блокноте. Здесь талантливы все – кто-то больше, кто-то меньше. Талантливы все, кроме него самого. Но даже он считает, что выделять кого-либо, давая больше привилегий, превознося над остальными студентами, – как минимум несправедливо. Впрочем, с Чонгуком жизнь никогда справедливой не была – для него по-прежнему не существует четкого определения понятия «справедливость». Чонгук перестал искать это определение, как только остался сиротой – в тот самый переломный момент его жизни, когда он должен был либо устоять на месте, либо упасть. Чонгук споткнулся. Сильно, на полной скорости, давясь холодным январским воздухом – споткнулся, но не упал. И стал жить так, как живет по сей день – в одной комнате общежития с тихим улыбчивым мальчиком Чимином, который никогда ничего не спрашивает, только иногда тайком таскает свитера Чонгука, а Чонгук совсем не против. Чонгук учится за счет государства, и при этом академия искусств – определенно худший выбор, который он мог сделать. Потому что Чонгук – бездарность. Ему так далеко до этого парня, которого все хвалят и боготворят, до этого бесценного ребенка с руками из золота, который может нарисовать шедевр за час – и даже самые скептичные критики придраться не смогут. Так говорят. Чонгук – бездарность. Он учит историю искусств днями и ночами только потому, что это единственный предмет, в котором он считает себя относительно уверенным. Открыть книгу и зазубрить параграф куда легче, чем взять в руки кисть и краски и попробовать хоть что-нибудь нарисовать. Чонгук не умеет. Он может только прятаться на задних партах в аудиториях, скрывать ото всех порезы под длинными рукавами свитеров и конспектировать все, что слышит, лишь бы отвлечься от назойливых мыслей о том, что он здесь определенно белая ворона; среди тех, кто нашел в искусстве свое призвание, Чон Чонгук – лишь неприметный, запуганный жизнью мальчик, который даже кисть в дрожащих пальцах держать не умеет. Это не значит, что ему ни капельки не интересно, каково это – испытывать неподдельную радость от создания очередной картины, оставлять в нижнем углу свою размашистую подпись и показывать всем, с гордым видом говоря: «Посмотри только, я убил на это последние семь ночей». Да, Чонгук солжет, если скажет, что этот мастер-класс его совсем не интересует: прийти и посмотреть на золотого мальчика, мальчика-гордость, который рисует как великие с картинок в ненавистном учебнике по истории искусств, – почему бы и нет? Так что Чонгук собирается с мыслями, за лодыжку стаскивает Чимина с кровати, потому что ему совсем не хочется идти в академию одному, и ни разу не думает о том, что может пожалеть о своем решении – выбраться на улицу в утро воскресенья вместо того, чтобы остаться в кровати. Без пятен акварели на ладонях и запястьях Чонгук уже начинает чувствовать себя неполноценным, незавершенным каким-то – ему даже немного некомфортно, когда он снова прячет руки под рукавами свитера, хотя порезов на коже нет уже довольно давно. Ему нравятся пятна краски на коже, потому что они помогают создать иллюзию того, что он действительно что-то умеет. Иллюзию того незамысловатого счастья и подсознательного удовольствия от очередной написанной картины. Чонгук не знает, сможет ли он влюбиться в своего художника, когда впервые его встретит, но очень надеется, что найдет что ему сказать. Хотя бы банальное «Спасибо» за все эти следы акварели на его коже, за ту призрачную ноябрьскую заботу, за то, что не отплачивал тем же, когда Чонгук позволял себе причинять ему боль, прорезая кожу лезвием насквозь. Чонгук не знает, сможет ли он сказать «Прости», но он обязательно скажет «Спасибо».

.

У Тэхена дрожь в пальцах и по всему телу от какого-то приторного и немного пугающего предвкушения – он еще никогда не рисовал перед целой аудиторией, заполненной студентами, большинство из которых наслышаны о нем, которым много чего успели пообещать. Тэхен боится не оправдать ожиданий. Он боится, его руки дрожат, он несколько раз роняет и рассыпает по полу кисточки, пытаясь сложить их в рюкзак, и врезается в косяк, неся большой холст. Когда холст и набитый доверху разными принадлежностями рюкзак загружены в багажник такси, а сам Тэхен сидит на заднем сидении, какое-то неизвестное предчувствие чего-то неизбежного никак не может покинуть его – он надевает наушники и спустя несколько секунд начинает подпевать знакомой и такой успокаивающей Can’t feel my face, изредка постукивая ногой в такт и провожая взглядом знакомые улицы едва проснувшегося города. Тэхен еще не знает, что он будет рисовать сегодня. На самом деле, прежде всего он придумывает название и суть самой работы, до того, как у него появляется хоть малейшее представление о том, как картина должна выглядеть. Сейчас же представления нет ни малейшего – есть только отрывистые образы из старого артхаусного кино, которое он смотрел сегодня в четыре часа утра в надежде хоть немного вдохновиться – и, следовательно, совершенно не выспался. Тэхен знает, что от него многого будут ожидать – это привычно, это уже успело надоесть. Чем ближе такси к узнаваемому даже издалека зданию академии, тем страшнее Тэхену становится – вдруг не оправдает ожидания преподавателей, не сможет впечатлить других студентов или самого себя. Вдруг золотой мальчик окажется лишь пластиковой игрушкой с дешевой позолотой. Тэхену невыносимо от этих мыслей, так что он старается заглушать их, делая музыку в наушниках еще громче – The Weeknd всегда отвлекает от реальности не хуже дорожки кокаина на поверхности чистого зеркала. Тэхен не наркоман и даже не пьяница, хотя с его образом жизни все к этому понемногу идет – Тэхен просто художник. Спокойный и тихий, порой даже немного замкнутый, он ставит многое на свое единственное умение, единственный, как ему кажется, талант – изображать на холсте что-то, что он не в состоянии произнести вслух. Машина останавливается едва ли не у самых дверей академии, где уже понемногу начинают собираться проснувшиеся в утро воскресенья студенты – сумасшедшие, не иначе; знакомый таксист желает Тэхену удачи, когда он оставляет на сидении деньги и выходит из машины, щурясь от солнечного света. Открывает багажник, закидывает на плечо тяжелый рюкзак, достает, чтоб его, холст и, долю секунды помедлив, начинает понемногу шагать в сторону академии, предварительно накинув на голову капюшон серой толстовки. The Weeknd в наушниках сменился какой-то дешевой электронщиной еще секунд тридцать назад, но Тэхену уже совсем плевать – музыку приходится выключить, когда он заходит в здание; ему навстречу тут же несется один из преподавателей, который должен будет присутствовать на мастер-классе. Удивительно, но Тэхен не опоздал, даже приехал раньше на полчаса. «Отлично, успею покурить», – думает он и проходит в отведенную аудиторию, оставляя возле огромной доски холст и бросая рядом рюкзак, предварительно достав из бокового кармана помятую пачку сигарет. Тэхен бросает быстрый взгляд на внушительных размеров помещение и не видит никого, кроме одинокой посапывающей на парте девушки в самом дальнем от него ряду. Тогда Тэхен лишь вздыхает и снова затыкает уши электронщиной, шипящей, как едва разлитое по бокалам шампанское – разве что только звучит на порядок дешевле. В дверях аудитории он случайно сталкивается с каким-то парнем, но даже не поднимает взгляда, быстро проходя мимо. Несется по коридорам академии, игнорируя мимолетные взгляды проходящих мимо студентов, и выбирается на улицу – еще прохладную от утреннего апрельского ветра, но уже согретую первым солнцем нового дня. Тэхен опирается на кирпичную стену и закуривает, думая о том, как было бы прекрасно сейчас просто вернуться домой и поспать. Становится почему-то страшнее, чем прежде – импровизированное представление, где Тэхен исполняет роль всеми любимой цирковой обезьянки, должно начаться уже через пятнадцать минут, но самому Тэхену ход времени кажется обратным отсчетом до его неминуемой гибели. Как и гибели последних остатков его уверенности в себе. Сигарета не бесконечная, и, как бы сильно Тэхен ни хотел выкурить до фильтра еще одну, он прячет пачку в карман джинсов, выключает надоевшую музыку и неспешно направляется в сторону входа, будто бы надеясь, что с каждым его шагом время хоть немного, но замедляется. Коридоры пусты. Дверь в аудиторию закрыта. Тэхен останавливается перед ней, сверля напуганным взглядом табличку с номером, как загнанный зверь, и, тихо откашлявшись, берется за ручку. Когда он заходит внутрь, на него тут уже устремляют свои взгляды пар так сорок (в лучшем случае) глаз. Тэхену невыносимо, он может поклясться, что сгорает в огне, когда знакомый преподаватель с приветливой улыбкой хлопает его по спине, выводя в самый центр и оповещая о том, что перед началом он может сказать что-то всем студентам. Тэхену сказать нечего. Он как-то неуверенно мнется, топчется на месте, надеясь, что сможет просто начать прямо сейчас, не говоря ни слова, даже не здороваясь и не называя своего имени – но все те же сорок пар глаз, выжидающе уставившиеся на него, говорят обратное, так что Тэхен немного судорожно вздыхает, думая, с чего бы начать. – Здравствуйте, меня зовут Ким Тэхен, и я здесь вроде как для того, чтобы вы чему-нибудь научились, – на одном дыхании выпаливает он и замечает, что присутствующие смотрят на него с сомнением, а некоторые и вовсе тихо посмеиваются. Тэхен старается игнорировать это, изо всех сил старается. – Я уверен, обо мне вы и так все знаете, так что просто постарайтесь не уснуть за эти два или три часа, ладно? Кто-то смеется, кто-то выкрикивает «Окей», кто-то одобрительно кивает головой, и Тэхену становится немного спокойнее. Но лишь ненадолго – затем ему говорят, что он может приступить, и вся мимолетная уверенность резко улетучивается, словно ее и не было. Тэхен оборачивается и видит, что холст уже стоит на мольберте, напротив которого – очень удобный с виду стул. Тэхен вздыхает и снимает толстовку, вешая ее на спинку стула – он специально сегодня надел одну из тех футболок, которые не жалко безбожно испачкать краской и выбросить после. Отодвигая стул, Тэхен спотыкается о ножку мольберта и едва ли не падает, но вовремя удерживает равновесие и слышит тихие смешки за своей спиной. «Черт». Он садится и пододвигает стул немного ближе, тут же находя идеально заточенный карандаш и беря его дрожащей рукой. Затем утыкается взглядом в чистый холст перед собой, который отлично виден и всем присутствующим в аудитории, и снова вспоминает о том, что так и не придумал, что будет рисовать. А ему еще и время от времени нужно комментировать процесс, чтобы присутствующие ни в коем случае не смели засыпать. Время идет, секунды назойливо проносятся в голове, а Тэхен так и замирает перед холстом, держа в воздухе карандаш, который почти касается кончиком нетронутой поверхности. Стул внезапно начинает казаться совсем неудобным, а еще почему-то лодыжка чешется, и в носу жжет странно, как будто он закинулся чем-то или просто заболел. Руки холодеют и дрожат, Тэхен пытается выровнять спину и выглядеть увереннее, но тут же снова сгибается пополам, словно под тяжестью чего-то на своем позвоночнике. А потом Тэхен понимает, откуда могла возникнуть эта тяжесть. Он оборачивается, не опуская карандаш, и видит, что один парень, сидящий в самом центре аудитории, смотрит на него пристально и не моргая, совершенно не смущаясь даже сейчас, когда они встретились взглядами. По его виду можно подумать, что он в предвкушении – ждет какого-то чуда, которое должно вот-вот произойти. Парень довольно далеко от Тэхена, но Тэхен все равно может заметить разные мелочи, выдающие его волнение и трепет: стучащие по паркету ноги в потрепанных кедах, лежащие на парте ладони, которые он прячет под рукавами свитера, и какая-то странная, неоправданная, горящая маленькими искорками надежда во взгляде; словно он не Тэхена, а идола земного встретил. Тэхен снова прокашливается и, не отрывая взгляда от глубоких глаз парня, выпаливает на одном дыхании: – Я напишу картину, которая будет называться «Мальчик у реки Хан», – он сглатывает, чувствуя, как карандаш в дрожащих пальцах становится тяжелее. – У мальчика нет ничего, кроме собственного горя, так что он пришел к реке, чтобы отмаливать каждый свой грех и просить прощения за свое прошлое, чтобы поверить в то, что неспокойные бурлящие воды тоже могут страдать вместе с ним и в конце концов принять его раскаяние. Тэхену показалось, что парень, который все это время, похоже, сидел, затаив дыхание, резко и судорожно выдохнул. Как и сам Тэхен. – Замечательно! – хлопает в ладоши один из кураторов, сидящий за специальным столиком справа от него. Тэхен даже вздрагивает, резко выныривая из этой морской пучины, в которую его затянули темные глаза незнакомого. – Я думаю, вы окажете всем присутствующим честь, если начнете незамедлительно. – Да, конечно, – дрожащим голосом отвечает Тэхен, разрывая зрительный контакт и поворачиваясь обратно к холсту. Первые наброски получаются смазанными и нечеткими – какой-то кривой и неправдоподобный силуэт мальчика, фигура которого больше похожа на очертания сломанного деревца, которое должно вот-вот упасть, отделившись от собственных едва укрепившихся в земле корней. Первые пятнадцать минут Тэхен полон решительности попросить другой холст, но затем, когда понемногу начинает получаться, он даже удовлетворенно вздыхает, переставая следить за счетом времени. Проходит почти час, когда Тэхен принимается смешивать краски – он по-прежнему чувствует спиной прожигающий взгляд и случайно роняет палитру дрожащими руками, слыша тихие смешки из аудитории. Поднося кисть к холсту, Тэхен снова неуверенно замирает. Ему так непреодолимо хочется обернуться снова, посмотреть в глаза мальчика, в которых он увидел картину такой, какой она должна получиться; посмотреть и хотя бы на секунду поверить в то, что у него обязательно выйдет все так, как он задумал у себя в голове. Тэхену хочется обернуться, но он не оборачивается. В голове почему-то промелькивают заученные наизусть строчки из песни The Weeknd, которые придают ему немного уверенности. «Ну что, сейчас либо получится очередной шедевр, либо я опять все испорчу», – думает Тэхен и мысленно в последний раз желает самому себе удачи. Когда немного прозрачная акварель впервые касается белоснежного холста, Тэхен может сказать наверняка «Все пропало», «Все к черту». Он тысячу раз ненавидит себя за то, что согласился на эту затею изначально, ненавидит все свои работы и жаждет оторвать самому себе руки прямо сейчас, но все равно продолжает, потому что иначе не может. Образ мальчика у реки Хан так сильно въелся в мысли, засел в подсознании всего за несколько секунд – этот образ самый живой из всех, которые придумывал Тэхен. Возможно, потому, что рисует он сейчас практически с натуры, запомнив очертания того самого незнакомца, взгляд которого, по ощущениям, успел уже тысячу раз прожечь дыру в его спине. Тэхен роняет кисточку, разливает воду, едва ли не переворачивает на свою белую футболку всю палитру, пачкается акварелью по самые предплечья, но все равно не останавливается – отсчет секунд стучит в висках вместе с назойливым биением собственного сердца, и процесс написания картины все больше становится похожим на сильное опьянение. Опьянение, противиться которому невозможно, даже если непреодолимо хочется. Тэхен теряется, утопает в звуках шуршащей бумаги, тихих перешептываний за своей спиной, он перестает считать секунды – только получает эстетический оргазм от цветовой гаммы, оттенков рассвета над рекой Хан, от очертаний худощавой, но такой правильной фигуры мальчика, от его перепачканных кровью рук, от всего его вида, который словно умоляет о помощи. У Тэхена от этого сносит крышу покруче, чем от дешевых косяков в вечер пятницы, и ему хочется скорее закончить, скорее подняться на ноги и обернуться, показывая всем и громко крича: «Смотрите, это мое, это все я!». В какое-то мгновение он даже улыбается тому, что все идет по плану, что все так замечательно, но затем дрожащий, какой-то сорванный голос за спиной едва ли не заставляет Тэхена уронить кисточку. – Прошу извинить меня, хенним, но могу ли я покинуть аудиторию? – Тэхен безошибочно может определить, кому этот голос принадлежит. Он не знает, с чего вдруг взялась такая уверенность – возможно, она появилась после того, как он перестал спиной чувствовать прожигающий взгляд. – Мне срочно нужно уйти. Тэхен замирает, видя, как краски начинают понемногу высыхать, и этого никак нельзя допустить сейчас, но ему, если честно, так сильно плевать. – Если вы выйдете сейчас, то не сможете вернуться до самого окончания мастер-класса – таковы правила, – строгим голосом отвечает куратор спустя несколько секунд. Тэхену хочется крикнуть: «Нет, постой, не разрешай ему, пусть останется!», но он молчит. – Если вы понимаете это, то можете выйти. Короткая пауза, натянутая, как струна, больно режет по мыслям Тэхена, и он резко теряется, забывая даже суть работы, которая еще несколько минут назад манила его к себе до слепого обожания, необратимой страсти. Сейчас все это резко начинает исчезать. – Я понимаю, – коротко и твердо отвечает голос. Тэхен крепко зажмуривается, слыша, как спустя несколько секунд справа от него со скрипом открывается и снова захлопывается дверь. – Вы можете продолжать, – с улыбкой напоминает куратор. Но продолжать Тэхену совсем не хочется.

.

Чонгук отчетливо может видеть, как у Тэхена трясутся руки – серьезно, так сильно волноваться надо еще уметь. Конспектировать во время такого незамысловатого процесса, когда ты просто сидишь и безмолвно наблюдаешь, особо нечего, но Чонгук все равно вертит в руке ручку над раскрытой тетрадью; иногда у него появляется совсем смутное желание – коснуться тоненьким металлическим кончиком бумаги, начать пачкать ее чернилами, выводя какие-то непонятные узоры, но желание это быстро угасает, ведь Чонгуку упорно кажется, что таланта у него не хватит даже на это. Чонгук не знает, как ему воспринимать тот взгляд, которым его одаривает Тэхен, когда оборачивается – взгляд пронзительный и долгий, глубоко задумчивый; как будто Тэхен нашел в его глазах, в его безразличном лице что-то, что долго не мог найти. Чонгук не знает, как ему воспринимать все происходящее, потому что после взгляда Тэхена у него и самого начинают жутко дрожать руки, так что он натягивает рукава свитера до самых кончиков пальцев, по-прежнему держа ручку в правой руке. Сидящий рядом Чимин, кажется, мирно посапывает или просто задумчиво сверлит взглядом одну точку где-то на полу, наверняка мысленно проклиная Чонгука за то, что он вытащил его с собой в такой спокойный и солнечный выходной день. На самом деле, Чонгука словно что-то привело сюда – он не знает, как и почему, но в голове еще ранним утром пронеслась мысль о том, что если он не придет, то точно упустит что-то важное. Что-то, что потом, возможно, будет трудно отыскать снова. Чонгук не знает, что это – может, опыт, может, новые впечатления, может, просто способ провести воскресенье не так скучно и однообразно, как он делает это обычно. В любом случае происходящее начинает надоедать минут через двадцать, и Чонгук даже успевает пожалеть о том, что вообще пришел, ведь определенно ничего интересного его уже не ждет; но его взгляд невольно цепляется за то, как Тэхен увлечен работой – как уверенно он водит карандашом по холсту и как с каждой прошедшей минутой его рука дрожит немного меньше, как он на мгновения останавливается, внимательно и молчаливо рассматривая результаты уже проделанной работы, и в такие моменты Чонгуку кажется, что он может слышать его дыхание. Вот такой он, самый известный студент, тот самый золотой ребенок, наверняка сын богатых родителей. Тэхен, на самом деле, какой-то уж больно нервный и растерянный, хотя это, пожалуй, качества, присущие многим творческим людям – Чонгук уже встречал несколько талантов, и все они были до ужаса неуверенными в себе и своих силах. Что уж говорить о Чонгуке – ни таланта, ни уверенности. Ничего. Сплошная пустота в голове, мыслях, сердце – простота и посредственность, иногда, возможно, немного одиночества и холодящая ненависть ко всему, что связывает его с самим собой. Не знал бы Чонгук, кто такой Ким Тэхен, подумал бы, что он какой-то дилер, честное слово – прятался под капюшоном своей мешковатой серой толстовки, едва пришел, и глаз на аудиторию не поднимал толком, когда говорил. Потерянный и замкнутый, моментами даже больше, чем сам Чонгук, – и это почему-то привлекает. Проходит час. Чонгук тихо постукивает тупым кончиком ручки по тетради, смотря то в окно, то на других собравшихся – некоторые не отрывают от процесса работы и от самого Тэхена восторженного взгляда, а кто-то попросту спит или шлет смски. Чонгук быстро возвращается к тому, что за прошедший час уже успело стать привычным – к безмолвному наблюдению за Тэхеном; если честно, сейчас это уже не кажется слишком скучным. Процесс начинает идти быстрее, когда Тэхен откладывает карандаш и принимается смешивать краски. Становится интереснее. В воображении Чонгука «Мальчик у реки Хан» – работа, наполненная теплыми оттенками заката над бурлящей рекой, превосходством теплых оттенков над холодными и серыми, потому что раскаяние в его представлении вовсе не является чем-то плохим. Но для неба Тэхен выбирает светло-серый – в голове Чонгука невольно мелькает возмущение – «Да какого черта, это должно быть не так», – но он сразу же сам себя затыкает, потому что кто он такой, чтобы перечить и возражать, даже мысленно. Он все равно в этом всем ни капли не разбирается. У Тэхена снова начинают дрожать руки – это заметно, это беспокоит Чонгука. Беспокоит, потому что он ни в коем случае не хочет, чтобы Тэхен испортил работу. Чонгук даже вздрагивает, когда Тэхен случайно немного переворачивает палитру и пачкает свою футболку синей акварелью, но не обращает внимания, продолжая работать дальше. Он водит кистью по холсту совсем невесомо, будто даже не касаясь, однако небо над рекой быстро окрашивается в светло-серый, к тому же такой реалистичный, что Чонгук даже присматривается внимательнее, чем до этого. Когда насыщенный синий касается реки, Чонгук почти срывается с места, чтобы подбежать к Тэхену, выхватить у него из руки кисть и закричать: «Нет, ты все испортишь!», потому что этот цвет решительно не подходит. Чонгук пугается подобных желаний, пугается такого рвения и уверенности, потому что он совсем ничего не знает и Тэхен определенно разбирается лучше, потому что мастер-класс тут проводит он, а не Чонгук, который за всю жизнь нарисовал только заезженное «Мама, папа и я» в детском саду. Воспоминания об этом больно раскраивают мысли, так что Чонгук старается не думать – только продолжает прожигать спину Тэхена хмурым взглядом, постукивая пальцами по пустой странице тетради. – Ты чего это? – он даже вздрагивает от голоса сидящего рядом Чимина, который наклоняется немного ближе и, нахмурившись, заглядывает в его тетрадь. – А? – переспрашивает Чонгук, с усилием отрывая взгляд от Тэхена. Чимин продолжает смотреть куда-то на парту, и в определенный момент Чонгук все же додумывается проследить за его взглядом; пальцы почему-то холодит, как и кожу на ладонях, которая обычно огнем горит, когда Чонгуку неспокойно и он нервничает, а еще какое-то странное ощущение на запястьях, как будто испачкали чем-то. Чонгук поднимает руки, и вместе с запястьем левой отрывается кусок тетрадного листика, который прилип к коже, похоже, что намертво. «Это какой-то клей, а не акварель», – проносится в голове Чонгука, но он тут же сам себя мысленно затыкает. Еще раз смотрит на руки – запястья, ладони и кончики пальцев, испачканные этим отвратительным, едким синим, – прилипший к коже кусок тетрадного листа; смотрит около двух или трех минут, а затем переводит взгляд на Тэхена – его руки измазаны синим едва ли не до локтей. Чонгук спохватывается в одно мгновение, будто его облили ледяной водой, и закатывает сначала один рукав свитера, затем второй – вся кожа в этом жутком синем, которым на холсте уже наполовину закрашена река. К горлу подступает тошнота, в голове – полнейшее отсутствие здравых мыслей, кроме одной явственной и очень болезненной: Чонгук теперь прекрасно понимает, что привело его сюда. Но если бы он был готов, все было бы гораздо легче. – Какого черта? – растерянно и совсем тихо спрашивает Чимин, а Чонгук молчит – он и сам не знает, какого черта. «Чертов художник». – Прошу извинить меня, хенним, но могу ли я покинуть аудиторию? – голос Чонгука дрожит, когда он пытается выглядеть уверенным и решительным, вскидывая руку, как в младшей школе. – Мне срочно нужно уйти. Куратор смотрит на него недовольно и как-то придирчиво, как будто готов вот-вот ответить какой-то колкостью – но Чонгуку сейчас так плевать, если честно. – Если вы выйдете сейчас, то не сможете вернуться до самого окончания мастер-класса – таковы правила, – тем не менее отвечает он, и в этот момент Чонгук почти подрывается с места, на автомате натягивая рукава свитера до пальцев. Из-за еще не до конца высохшей краски ткань противно липнет к коже, и это так бесит, что хочется залезть под душ и помыться сразу дважды или трижды. – Если вы понимаете это, то можете выйти. – Я понимаю, – быстро отвечает Чонгук и напрочь перестает замечать происходящее. Задержав дыхание, он быстро пробирается между рядами и выдыхает лишь тогда, когда дверь аудитории за его спиной захлопывается. В пустом туалете он стягивает с себя свитер и смывает следы акварели торопливо, с остервенением, натирая кожу до тупой боли – горит, как от наждачки. Когда Чонгук рвано выдыхает и выключает воду, собираясь надеть свитер обратно, на коже рук снова начинают проступать следы – оранжевые и желтые, немного зеленых и бежевых, а еще несколько черных пятен. «Да какого черта», – мысленно ругается Чонгук и снова включает воду. Так проходит десять минут, затем пятнадцать, двадцать и полчаса. Чонгук смывает акварель, но она появляется снова, и с каждым разом пятна только ярче и въедаются в кожу так, что смывать становится все тяжелее со временем. Бледная кожа Чонгука покрыта красными пятнами от того, как яростно он ее трет, наблюдая за тем, как вода в раковине окрашивается в оттенки акварели; делая это, он невольно думает о том, кто вообще может так рисовать – больше красок, кажется, попадает на самого Тэхена, нежели на рисунок. Наверняка вся его белоснежная футболка уже насквозь пропитана акварелью, а пятна красок усыпают внутреннюю и тыльную стороны ладоней, пальцы, пробираются под ногти… Стоп. Мысли на перемотку. Минута, две, три, полчаса… Чонгук жадно, судорожно глотает воздух, упираясь мокрыми ладонями в раковину и поднимая взгляд на заляпанное зеркало перед собой. Быть не может. Главный талант академии, гордость всех преподавателей, золотой ребенок… его, Чонгука, соулмейт? Перемотка не помогает – Чонгук путается только сильнее, теряясь в собственной голове, среди смертоносного урагана из мыслей, заглушает которые только биение сердца в висках. Тупая боль в солнечном сплетении, начинает тошнить – на мгновение Чонгук даже думает о том, что стоит закрыться в одной из кабинок и запихнуть два пальца в глотку, чтобы отпустило; думает, но не делает – только продолжает смотреть на свои руки, акварель на которых теперь ярко-алого цвета, цвета его собственной крови – стекает по бледной коже и капает на белоснежную раковину и на пол, и тошнота становится только ощутимее. Чонгук снова включает воду, снова смывает краску, но ее становится только больше. Ему хочется кричать, клочьями вырывать собственные волосы, ворваться, в конце концов, в аудиторию и забрать у Тэхена холст и краски, лишь бы это все немедленно прекратилось. Мыслить – трудно. Здраво мыслить – невозможно. Из коридора слышатся приближающиеся голоса – мимо туалета проходят студенты, но никто не заходит внутрь, и Чонгук уже благодарен. Краска с кожи исчезает и больше не появляется, поэтому Чонгук решает, что мастер-класс закончен. Тяжело дыша, он натягивает на себя свитер и думает, что подождет еще немного – может, застанет Тэхена, когда он останется наедине с мальчиком у реки. Так и получается. На пороге аудитории Чонгук едва ли не падает, видя знакомую спину в белой футболке, и судорожно выдыхает, не решаясь сделать ни шагу вперед. Он тихо прокашливается, давая о себе знать, и Тэхен едва ли не роняет мольберт, который ему почему-то захотелось передвинуть именно сейчас. Тэхен оборачивается как раз тогда, когда Чонгук делает несколько неуверенных шагов вперед, останавливаясь на безопасном, как он считает, расстоянии. За окном цветет вишня. Ветер сильный, срывает белые лепестки, – некоторые из них даже залетают в аудиторию сквозь приоткрытое окно; ветер сильный, но теплый, сопровождаемый ярким солнечным светом. В такую погоду взять бы скейт, банку колы и пойти куда-нибудь в парк, как в заезженной рекламе. Апрель на редкость теплый, больше смахивающий на август, но внутри у Чонгука еще не растаяли январские льды, которые там уже так долго, что он успел привыкнуть к их холоду. – Ты хотел что-то спросить? – невозмутимо подает голос Тэхен, но Чонгук видит – его руки все еще дрожат. – Краски, – Чонгук говорит на автомате, тыкая пальцем на палитру, которую Тэхен только что взял в руку. – Да? – хмурится Тэхен. – Что с ними? – Коснись пальцем любого цвета, – спокойно просит Чонгук, сминая дрожащими пальцами край свитера. – Прямо сейчас. – Зачем? – переспрашивает Тэхен и хмурится еще сильнее. Его руки все еще едва заметно трясутся. – Просто коснись, – настаивает Чонгук, и он не знает, откуда в нем столько уверенности в том, о чем он просит прямо сейчас – это погибель его, не иначе. Тэхен какое-то время неуверенно смотрит на него, а затем слушается, касаясь указательным пальцем того самого жуткого синего, который Чонгук уже успел возненавидеть тысячу раз. Тэхен вскидывает ладонь, демонстрируя испачканный синей акварелью палец – предыдущие пятна он, похоже, уже успел оттереть влажными салфетками, которые, скомканные, валяются в урне возле доски. – И что? – выжидающе спрашивает Тэхен, по-прежнему держа палитру в левой руке. Дрожащей рукой Чонгук немного закатывает рукав свитера и смотрит на свою ладонь – на кончике указательного пальца красуется пятно синей краски. Когда он показывает его Тэхену, палитра с гулким стуком падает на пол. Тэхен сокращает расстояние между ними, и Чонгуку хочется сделать шаг назад, но он с невероятным усилием воли остается на месте, по-прежнему вскинув дрожащую руку. Тэхен касается его пальца кончиком своего, и в этот момент у Чонгука в голове – тысяча мелких вспышек, а по спине пробегает пробирающий холод. Чонгук нервно сглатывает, наблюдая, как Тэхен тревожно покусывает нижнюю губу, смотря на их испачканные краской пальцы, которые все еще невесомо соприкасаются. – Сумасшествие, – качает головой он, убирает руку и наклоняется, чтобы поднять с пола палитру. Игнорирует пятно на паркете и то, что все цвета теперь перемешались, и снова пачкает свою руку – на этот раз кожу на запястье и уже не синим, а зеленым. Чонгук не сопротивляется, когда Тэхен закатывает его рукав и ледяным взглядом наблюдает за проявляющимся на коже пятном. – Круто, да? – грустно улыбается Чонгук и в конце концов отдергивает руку, потому что ему резко становится совсем не по себе. День встречи со своим соулмейтом должен быть днем, наполненным радостью, улыбками и поцелуями, наполненным апрельским солнцем и теплым ветром, цветением вишни и самыми светлыми мыслями. Остаток своего дня Тэхен и Чонгук проводят в кафе недалеко от академии, когда на часах уже чуть больше восьми вечера. Картину Тэхен оставил в аудитории, как и палитру вместе с грязными кистями – сказал, заберет на днях. А Чонгуку немного обидно, что он так и не успел толком рассмотреть мальчика у реки Хан. Светлое пиво горькое и совсем невкусное – Чонгук выпивает половину стакана и переходит на вишневый сок, наблюдая за тем, как Тэхен постоянно доливает себе соджу, нервно крутя прозрачную стопку в руках. В какой-то момент он спохватывается, достает из рюкзака ручку и записывает что-то на своей руке. Чонгук быстро пьянеет даже от нескольких глотков пива, так что сейчас его немного ведет, но он все равно додумывается тут же взглянуть на свою кожу, где корявым почерком выведен номер телефона. – Звони, если вдруг что-то будет нужно, – сдержанно говорит Тэхен, и это звучит совсем не заботливо, не так, как будто они действительно встретились только сегодня и сейчас должны мило общаться и знакомиться ближе. Это звучит так, как будто они разведенная парочка лет сорока и Тэхен просто пытается сделать что-то, чтобы казаться меньшим ублюдком, чем он есть на самом деле. У Чонгука от этого неприятный мороз по коже – неужели Тэхен действительно такой холодный и грубый? – Выглядит так, как будто ты совсем не в восторге от встречи со мной, – решается произнести Чонгук, по-прежнему смотря на свою руку. – Ожидал большего, – тут же признается Тэхен, и Чонгук на мгновение не верит услышанному. Где та забота, которую он проявлял еще осенью? Где все то, чего Чонгук ожидал, о чем ему так ярко, во всех красках рассказывали – где теплота и радость от встречи, где приятный трепет и бабочки в животе? Где это забытое и такое нужное «Ты в порядке?». Потому что Чонгук совсем не в порядке прямо сейчас. «Вот мудак», – проносится в голове, и вишневый сок снова сменяется пивом. – Доволен проделанной работой? – невозмутимо спрашивает Чонгук, пытаясь сменить тему, но в голову все равно лезут навязчивые мысли о том, насколько у них двоих все неправильно. – Нет, я все испортил, – грубым голосом бросает Тэхен, наливая себе еще соджу. Похоже, все художники те еще пьяницы. А если он сейчас достанет косяк и раскурит его прямо здесь – Чонгук ни капельки не удивится. – «Мальчик у реки Хан» – единственная моя работа, которую мне хочется сжечь. Чонгук в ответ только кивает, вертя в руках пустой стакан из-под пива, и в голову едва ощутимо ударяет что-то теплое, так что образ Тэхена перестает быть таким холодным и грубым – на мгновение даже возникают какие-то светлые чувства, далекие от «я хочу дать ему по лицу», но все это резко исчезает, когда: – Почему ты? – голос Тэхена звучит как-то надрывно; Чонгук понимает – он пьян не на шутку. – Первая испорченная мною работа оказалась картиной, на которую меня вдохновил ты, но… это так неправильно, и я не готов, я не хочу это чувствовать, я… – Я тоже, – обрывает его Чонгук, хотя фраза про вдохновение его задевает. – Мне, знаешь ли, совсем не вкатывает тот факт, что мой соулмейт – моя полная противоположность. Тэхен тихо смеется, прижимаясь щекой к стопке, которую держит в правой руке, опираясь локтем на стол. Смеется и вдруг резко перестает, смотря Чонгуку прямо в глаза. Пробирает, пробирает до дрожи. – Почему же это мы противоположности? – тихо спрашивает он. – Я художник, ты художник. Еще и в одной академии учимся – удивительное совпадение. Мне было бы интересно взглянуть на твои работы, может… – Я пойду уже, – обрывает его Чонгук, резко подрываясь на ноги и едва ли не опрокидывая стул. Он оставляет на столике деньги за свое пиво и выпитый только до половины сок и какое-то время просто стоит на месте, смотря на Тэхена, который задумчиво, немного пьяно улыбается, сверля взглядом одну точку на столе. Бутылка из-под соджу пустая. Как и голова Чонгука, когда он смотрит на человека, к которому должен пылать невообразимой любовью. – Иди, – усмехается Тэхен, пожимая плечами. Чонгуку кажется, что он хочет что-то добавить, и он добавляет: – Позвонишь, если будет что сказать. – Не будет, – напоследок бросает Чонгук и вылетает из кафе практически бегом. Вечерний ветер значительно холоднее, и цветение вишни не кажется таким уж и красивым, когда Чонгук ловит такси и едва ли сдерживается от того, чтобы не расплакаться прямо на заднем сидении под звук тихого блюза, витающего в салоне. Когда Чонгук возвращается в общежитие, Чимина в комнате нет – и хорошо, не будет задавать лишних вопросов. Не будет спрашивать, почему Чонгуку так плохо, что он едва ли не срывается на протяжные рыдания, падая на помятую постель и пряча лицо в холодной подушке. Тэхен определенно не ожидал увидеть… его. Маленького потерянного мальчика-сироту, который ничем не отличается от остальных и ничего не умеет. Для золотого ребенка такие, как Чонгук, – не значительнее мусора под ногами. От этого рвет на кусочки. До боли, до глупой тошноты, до заевших назойливой пластинкой мыслей о том, что все должно было случиться не так. Неудивительно, что многие говорили о Тэхене как о человеке, который превыше всего ценит самого себя и то, что он делает, и никогда не церемонится с теми, кого считает недостойным – теперь и Чонгук видит это. Но от родственной души сбежать, увы, нельзя, как бы сильно ни хотелось. Чонгуку даже не жаль, когда он идет в ванную и с остервенением смывает номер телефона с кожи, не удосужившись даже никуда переписать. В мыслях настойчиво крутится фраза: «Пошел к черту», и Чонгук действительно полон решительности в ближайшее время с Тэхеном не сталкиваться. Золотой ребенок – не более чем пластиковая игрушка, покрытая слоем дешевой позолоты.