a supplementary story: first love

arctic monkeys - 505 #np

«я бы сказал тебе, что моё счастье ощущается, как ранний весенний воздух в открытые окна, и мне было бы всё равно на твоё мысленное замечание о банальности, недостаточной утонченности, простоте моих ощущений. представляешь, всё просто, и нет ничего замечательнее этой безудержной простоты». (с) лисбет

Научиться ценить себя – самое сложное для Чонгука. Он не умеет, как многие, смотреть по утрам в зеркало и признаваться в любви самому себе, не умеет хвалить себя и делать себе поблажки – он ненавидит каждую клеточку своего тела, каждую свою мысль, каждое произнесенное слово. Чонгук отчаянно пытается не сталкиваться с Тэхеном в коридорах академии, но у него все равно не получается – такое ощущение, словно Тэхен только и делает, что поджидает его, когда стоит в наушниках, опираясь на стену, за каждым углом или курит на заднем дворе здания. Чонгук знает, что Тэхен не ждет его и даже о нем не думает, но почему-то все равно хочет в это верить. Пятен акварели на руках больше не появляется – неужели Тэхен перестал рисовать? Эта навязчивая мысль не дает покоя Чонгуку, когда он без конца вертится в своей холодной постели в промежутке между двумя и тремя часами ночи и никак не может уснуть. Что это – неуверенность в своих силах, усталость, депрессия, в конце концов? Интересно, как долго это будет продолжаться, интересно, стоит ли все еще одинокий пришедший раскаяться мальчик у реки Хан, интересно, как долго он еще будет там стоять, наедине с неспокойными водами отвратительного синего цвета? И в одну из ночей, когда Чонгук никак не может уснуть, Тэхен бездумно вертит в руках зажигалку, сидя в своей комнате перед мольбертом – маленький язычок пламени то исчезает, то появляется; Тэхен дрожащей рукой подносит его к холсту, но тут же одергивает себя. Думает: «Может, к черту все, да гори оно синим пламенем?», думает: «Я ведь ничего не потеряю, если просто избавлюсь от единственного воспоминания о том дне». Думает и ничего не делает – только опускает голову, зарываясь пальцами в спутанные волосы; в подсознании крутится один-единственный вопрос: «Почему он до сих пор не позвонил?» Тэхен шлет собственные мысли к черту, когда с головой прячется под одеяло и медленно, неуверенно выдыхает – как будто кто-то может его услышать. Пытается уснуть, но все без толку. А когда он начинает понемногу проваливаться в сон, чувствует резкую боль на запястье левой руки – насколько внезапную и сильную, что в одно мгновение садится на кровати, нащупывая пальцами настольную лампу на прикроватной тумбочке и включая ее. Белые простыни окрашиваются в темно-алый цвет крови. «Идиот», – думает Тэхен, когда поднимается с кровати и, босыми ногами скользя по паркету, практически бежит в ванную. Там он склоняется над раковиной и подставляет рану на запястье под ледяную воду, тут же чувствуя дрожь по всему телу. Кровь не останавливается, и Тэхен очень сильно нервничает, когда другой рукой нащупывает в тумбочке над ванной маленькую аптечку и достает оттуда бинты. С третьего раза у него выходит обмотать запястье, но едва он туго затягивает бинт, как рядом с предыдущим появляется точно такой же порез. «Просто чертов идиот». Найдя на письменном столе ручку, Тэхен дрожащими пальцами снимает колпачок и принимается размашисто выводить на коже, прямо под порезами, заученные наизусть цифры. Выводит снова и снова один и тот же номер, исписывая и пачкая чернилами кожу до самого локтя, а затем откладывает ручку и, тяжело дыша, устремляет взгляд на пропитавшийся кровью бинт. Тэхен может себе помочь, но сможет ли Чонгук? А хочет ли он? – Позвони, пожалуйста, позвони… – дрожащим шепотом повторяет Тэхен снова и снова, и ему становится совсем наплевать на то, каким мудаком он был еще недавно и как пытался самоутвердиться за счет того, что его действительно считают лучшим. Сидя в кафе напротив Чонгука, который смотрел на него с какой-то неприкрытой виной во взгляде, Тэхен вспомнил тогда про его нездоровое пристрастие к селфхарму, а еще чудовищную замкнутость по отношению ко всему миру и к людям – не раскрываться ни перед кем, не принимать ничьей помощи, слать к черту тех, кто пытается его понять, спросить, все ли у него в порядке; хотя и так предельно ясно, что нет. Тэхен подумал в тот вечер: «Не хватало теперь возиться с первокурсником, у которого в запасе помимо растерянности и неуверенности в себе еще и ярое, страстное нежелание жить». Тэхен часто встречал таких художников, но был ли Чонгук на самом деле художником? Когда со стороны кровати, где-то в ворохе из одеял, раздается звонок мобильника, Тэхен вскакивает со стула так резко, что опрокидывает его. Дрожащими руками доставая телефон из-под подушки, он даже не смотрит на дисплей, когда бездумно тыкает пальцем на значок принятия вызова и подносит мобильник к уху. Тэхен крепко зажмуривается и мысленно проклинает весь мир, когда слышит только тяжелое дыхание из динамика. – Т-ты… – медленно проговаривает он, стараясь не сорваться и не начать кричать. – Спятил или что? – Или что, – тихо отвечает Чонгук, шмыгая носом, и Тэхен почти со стопроцентной уверенностью может сказать, что он плачет. – Ты что-то сказать хотел? – Перестань делать себе больно, – требует Тэхен, с ногами забираясь на кровать и обнимая руками голые колени. – Ведешь себя как недалекая девочка-подросток с дефицитом внимания, – выпаливает он и тут же прикусывает губу, понимая, что это явно не лучший тон в данной ситуации. Бинты на его руке насквозь пропитываются кровью. Тэхен думает о том, перевязал ли себя Чонгук – наверное, нет. – Я хочу… – раздается дрожащий, неуверенный голос Чонгука. – Увидеть картину. Я так и не смог рассмотреть ее в тот раз. Тэхен смотрит на часы – половина второго ночи. Автобусы не ходят, общежитие академии отсюда в минутах пятнадцати-двадцати ходьбы. Если очень поспешить, можно сократить до десяти. Тэхен задумывается, осматривая комнату: повсюду разбросана его помятая одежда, в ванной включен тусклый свет, возле окна стоит мольберт с холстом, который сам Тэхен называет испорченным. Снова смотрит на время – до рассвета и первого автобуса остается несколько часов, но сможет ли он спокойно их переждать? – Приходи, – на выдохе произносит Тэхен, игнорируя неприятную боль от ран на запястье. – Адрес сейчас пришлю. – А что, на коже места уже не осталось? – в немного хриплом голосе Чонгука слышится усмешка, но Тэхен игнорирует его слова и сбрасывает вызов. Тэхен не считает минуты, не удосуживается хоть немного убраться в квартире и вообще все время в ожидании Чонгука только лежит на кровати и смотрит в потолок. Один раз направляется в ванную, чтобы сменить бинты, второй раз – чтобы оттереть с кожи чернила. Он действительно немного перестарался со своим волнением, но кто же знал, что Чонгук попытается повторить события ушедшей осени. Когда раздается звонок в дверь, Тэхен даже вздрагивает – он слишком сильно привык к тишине. – Привет, – тихо, неуверенно и как-то надломлено здоровается Чонгук, а Тэхен сразу устремляет взгляд на его запястья. Бинтов нет. Кожа испачкана засохшей кровью. Придурок. – Заходи, – кивает Тэхен, и стоит Чонгуку только переступить порог, как он сразу тащит его в сторону ванной. – Я сам могу, – Чонгук пытается вырваться, когда Тэхен принимается смывать кровь с его рук. – Эй, перестань быть… – он замолкает, снова дергая рукой, но Тэхен продолжает крепко сжимать его запястье, стараясь не касаться пальцами ран. – Таким. – Каким? – грубо бросает в ответ Тэхен, снова открывая аптечку и доставая из нее бинты. – Перестань делать вид, что заботишься, – Чонгук прекращает вырываться, но повышает голос. – Ты еще неделю назад говорил, что я тебе не сдался. – Я такого не говорил, – спокойно опровергает Тэхен, аккуратно обматывая его запястье. – Но ты это имел в виду, – настаивает на своем Чонгук, и у Тэхена сейчас так болит голова, что он готов умолять его заткнуться и перестать показывать характер. Когда Тэхен перевязывает все раны, Чонгук первый убирает руку, недовольно рассматривая бинты. – Я мог сделать это сам. – Но не сделал, – бормочет Тэхен, захлопывая дверцу тумбочки и проходя мимо него в комнату. Тэхен присаживается на край кровати, зарываясь пальцами в волосы и вновь не отрывая взгляда от стоящей возле окна картины. Чонгук неторопливо, как-то растерянно и пристыженно выходит из ванной и останавливается рядом с ним. Натянутое молчание не помогает ни капельки, ничего между ними не решает и проще не делает – Тэхену только тошно становится от того, что, как бы он ни отрицал все происходящее, ему все равно так тепло и уютно только тогда, когда Чонгук рядом, с ним на одной планете, в одном городе, на одной улице, в его спальне. Злость сменяется удивительным спокойствием. – Красиво, – выдыхает Чонгук, заставляя Тэхена поднять на него усталый взгляд. – Почему тебе не нравится? Тэхен скептическим взглядом осматривает картину и понемногу начинает ненавидеть себя еще больше, чем прежде. Потому что придраться не к чему. Все на своих местах, и оттенки такие же, как он представлял, да и в целом картина выглядит точь-в-точь такой, какой он видел ее у себя в голове. Так что же, черт возьми, не так? – К черту, – вздыхает Тэхен, поднимаясь на ноги и набрасывая на холст лежащую на полу простынь. – Нет сил смотреть больше. Чонгук смотрит на него зло и осуждающе, но ничего не делает; спустя двадцать секунд молчанки Тэхен понимает, что он и не должен ничего делать – это же его комната, его обитель, его территория, в конце концов, и картина тоже его. Тэхен сам вправе решать, красивая она или нет. – Итак, твои руки, – выдыхает Тэхен чуть позже, когда они сидят на его тесной, захламленной кухне. На столике – чашка из-под утреннего кофе, на дне которой – потухший окурок сигареты. Руки Тэхена по-прежнему перевязаны бинтами, руки Чонгука – тоже; на деревянной поверхности стола – царапины и липкие следы от чашек, а Тэхен старается не касаться пальцев Чонгука своими пальцами, потому что сейчас в его воображении это подобно преступлению. – Я не перестану, – голос Чонгука дрожит, как будто он сам боится того, что говорит. А затем он тихо, хрипло прокашливается и начинает звучать увереннее. – Знаешь о той глупой игре, где нужно протыкать ножом расстояния между пальцами и при этом напевать песню? – И? – Я подумал о ней сейчас, – мнется Чонгук, опуская взгляд. – Знаешь, что бы я спел? – Понятия не имею, – качает головой Тэхен, думая о том, что он совсем не против закурить прямо сейчас. Но сигареты вроде бы закончились еще утром. – It’s a beginning of the end, – хрипло напевает Чонгук хорошо знакомые Тэхену слова, пока сам Тэхен думает о том, что к его низкому голосу сейчас отлично подошла бы тихая музыка из тех старых колонок, что, к сожалению, сломались еще прошлой весной. – The car went up the hill and disappeared around the bend.* – Твои руки, – напоминает Тэхен, смотря на Чонгука из-под спадающей на глаза челки. – Зачем ты снова начал их резать? – Ты перестал рисовать, – спокойно отвечает Чонгук, смотря ему прямо в глаза. – И ты разозлился? – неуверенно переспрашивает Тэхен. – И мои руки стали слишком чистыми, – голос у него – как на допросе. – Я начал скучать, – короткая пауза, затянутая и неоправданная. – Нарисуешь что-нибудь? – Холсты закончились, – безразлично пожимает плечами Тэхен. Чонгук протягивает вперед свои лежащие на столе руки, разворачивая их запястьями вверх и практически касаясь кончиками пальцев свободной футболки Тэхена. Из маленького приоткрытого окна на кухне тянет вечером и весной. – Здесь, – предлагает Чонгук, и Тэхен смотрит на белоснежные бинты, под которыми скрыты едва затянувшиеся порезы с тонкими засохшими корочками крови. Под его кроватью все еще спрятана коробка с палитрой, акварелью и кистями. Но Тэхен никогда бы подумать не мог, что будет использовать это все с целью, похожей на эту. Чонгук садится прямо на пол, кладя руки на его кровать, и Тэхен неуверенно касается пальцами бинтов, думая о том, что он, пожалуй, давно уже может причислить себя к рядам сумасшедших. Пока он рисует, пачкая свои ладони, ладони Чонгука пачкаются тоже – каждый раз он вздрагивает, стоит только на коже проявиться любому маленькому пятну краски. А Тэхен сосредоточенно выводит очертания маленьких цветов на белоснежных бинтах – и в принципе, он бы никогда не стал заниматься подобной ерундой, если бы не… если бы не что? – Мне всегда нравились художники, – в какой-то момент произносит Чонгук так тихо, словно их могут подслушать. – Я нахожу что-то романтичное в испачканных палитрах, испачканной красками одежде и коже, – он судорожно выдыхает, когда Тэхен чуть крепче сжимает его запястье пальцами. – Мне нравились художники, пока я тебя не встретил. Тэхен тихо смеется, выводя на бинтах тонкие ветви вишневого дерева. – А ты сам-то не художник? – интересуется он. – Вроде вместе учимся. Чонгук не отвечает и продолжает молчать все последующие десять или пятнадцать минут, пока Тэхен не заканчивает. Остается немного светло-розовой краски, в которой Тэхен пачкает кончик мизинца и выводит прямо на коже Чонгука, чуть ниже бинтов, маленькое сердечко. – Вместо подписи, – объясняет он, спустя секунду наблюдая, как такое же появляется на его руке.

.

Чонгук больше не режется – и мысленно Тэхен рад этому, однако это значит, что отныне он не сможет звонить ему каждую ночь, чтобы узнать, все ли в порядке, и ехать к нему с набитым бинтами рюкзаком, как будто Чонгук действительно не может оказать себе помощь самостоятельно. В коридорах академии на золотого ребенка все оборачиваются. Кто-то показывает пальцами, кто-то тихо восхищенно перешептывается; а Тэхен не обращает внимания, выискивая взглядом Чонгука среди первокурсников, и когда замечает его в компании какого-то радостно улыбающегося парня, сердце почему-то падает куда-то в пропасть. Чуть позже, когда на город понемногу опускаются сумерки, он курит на заднем дворе и замечает знакомый ярко-красный рюкзак – бельмо на глазу. – Привет, – Чонгук переминается с ноги на ногу, как старшеклассница в день четырнадцатого февраля, пришедшая подарить валентинку симпатичному однокласснику. Только Тэхен, с его точки зрения, не очень-то вписывается под понятие «симпатичный одноклассник». – Привет, – без особого рвения отвечает Тэхен, делая затяжку. – Do I wanna know? – неспешно тянет Чонгук знакомые строки; Тэхену хочется сидеть на своей тесной кухне, слушать эту песню на повторе, пить кофе, бесконечно курить… и целоваться. – Все еще не рисуешь? – Вдохновения нет, – спокойно отвечает Тэхен. – Все еще ведешь себя как хикка из средней школы? – Зря ты так, – Чонгук немного наклоняет голову в сторону и смотрит на него с поразительной серьезностью. – Я, между прочим, переживаю. Ищешь любовь всей жизни? «Так уж вышло: кто-то свыше подкинул нас друг другу». Наступает май. То есть, он действительно наступает в тот самый момент, когда Тэхен хватает Чонгука за локоть, прижимая к кирпичной стене здания; май наступает, когда Тэхен отбрасывает сигарету в сторону и выдыхает дым прямо в чонгуковы губы, чувствуя, насколько действительно зол – зол на свои слова и мысли, зол на то, что в жизни все не так, как он хочет, и ничего уже не поменяешь, и нужно, пожалуй, принять то, что его соулмейт такой… не такой. И Тэхен принимает. Наступает май. Губы Чонгука мягкие и теплые, такие сладкие, что Тэхен даже теряется, когда нерешительно отстраняется и опускает взгляд, как провинившийся ребенок. – Все-таки нужно нам сыграть в ту игру, – выдыхает Чонгук, и когда Тэхен осознает, что он имеет в виду, то осознает так же кое-что еще – это самая глупая тема, которую можно было найти на смену предыдущей. Но Тэхен не злится. – Я буду напевать тебе Arctic Monkeys, пока ты будешь оставлять раны от ножа на своих пальцах, и они будут становиться и моими ранами тоже. Он замолкает, облизывая губы, от которых Тэхен не может оторвать взгляда, и тихо смеется. – Своеобразная месть за каждый оставленный порез, – он пожимает плечами. – Нам отныне всю боль делить на двоих. Тэхен отстраняется окончательно, как-то ожесточенно сплевывает на асфальт и снова смотрит на Чонгука – его лицо в сгущающихся сумерках кажется еще красивее, и Тэхен ненавидит эту мысль, он топит ее где-то глубоко в океане своего разума и тонет вместе с ней, когда Чонгук сам подходит ближе и целует его снова, обхватывая руками шею; Тэхен рассмеется в лицо тому, кто скажет, что прямо сейчас они не выглядят со стороны как парочка подростков из американского кино про алкоголь и наркотики. Алкоголя и наркотиков в его жизни становится чуть больше с приходом Чонгука, и Тэхен ни капельки не жалеет – так уж вышло, что у них двоих истории не самые веселые и походящие на сюжеты беззаботного кино; жизнь, требующая алкоголя и поцелуев, требующая нарисованных акварелью цветов на запястьях (прямо поверх осенних шрамов), ключицах, шее и спине Чонгука. Жизнь, требующая любви всецело и полностью – жизнь, которой отныне учится жить Тэхен. Мальчик у реки Хан – мальчик, который всегда будет ждать. Они засыпают под «Do I wanna know?», которую тихо напевает Чонгук, заменяя собой любые колонки. Напоследок он спрашивает: – Что ты имел в виду, когда сказал, что ожидал большего? Тэхен облизывает покусанные губы, натягивая одеяло до шеи и пытаясь разглядеть лицо Чонгука, но в спальне слишком темно. И не нужно. И смысл происходящего теряется, потому что, на самом деле, прекраснее, чем видеть лицо человека – уметь до мельчайших деталей воспроизводить его в своей голове. – Ожидал… этого.

.

arctic monkeys - old yellow bricks #np

Чонгук учится любить себя – рядом с золотым ребенком это кажется сложным, потому что постоянно создается впечатление, словно Тэхен затмевает его. Хотя на самом деле Тэхен все так же прячется под капюшоном своей серой толстовки, когда курит на заднем дворе академии, дожидаясь, пока у Чонгука закончатся пары. Чонгук впервые уверенно берет в руку кисть тогда, когда на этом настаивает Тэхен одним поздним вечером пятницы. Тогда он акварелью оставляет на бумаге несколько неуверенных, смазанных пятен, после чего Тэхен вслух решает, что будет учить его всему, что знает, самостоятельно. И Чонгук согласен на все, только не на этот чудовищный синий. В самый разгар мая Ким Тэхен понимает, что влюблен. Влюблен чудовищно и бесповоротно. Влюблен в человека, в которого, как он думал, никогда не смог бы влюбиться. Когда на улицах уже понемногу воцаряется летний зной, а запястья Чонгука все так же изрисованы цветением апрельской вишни, Ким Тэхен дает самому себе клятву никогда больше… – Никогда больше не устраивать чертовы мастер-классы, – он с усталым вздохом валится на кровать после очередного показательного выступления перед первокурсниками. В этот раз он даже не забирал картину домой – все еще злится на самого себя из-за предыдущей. Из кухни вкусно пахнет горячим кофе, а мальчик у реки Хан по-прежнему ждет на мольберте возле окна. Совсем скоро, Тэхен уверен, он полюбит эту картину так же сильно, как полюбил того, кто сейчас тайком от него выкуривает на кухне уже вторую пачку, следя, чтобы молоко на плите не сбежало. Из новых колонок играет «Old yellow bricks», и Тэхен может поклясться: это – лучший саундтрек к их истории из всех, которые он слышал до этого.

I want to sleep in the city that never wakes up, And revel in nostalgia, I know I said he wants to sleep in the city that never wakes up.