В ожидании вдохновения

Юра целовал со страхом. Это чувствовалось в том, что он пытался и целовать, и убежать одновременно. Мысленно посмеиваюсь над его наивностью и опасаюсь его возможной привязанности. Не мешал, но и не вел. Он же хотел меня завалить, так вот я готов, целиком и полностью, сверкаю как монета после чеканки, бери и люби…правда, колени от длительного контакта с полом немного ноют — травмы не бывают без последствий. Он отстранился от меня чуть-чуть и уперся лбом в лоб. — Ты не хочешь? — Хочу, но ты не готов. Чего ты боишься? Камер в доме нет — улыбнулся я. Юра резко открыл глаза и сжал руками мое лицо. — Ты что делаешь? Синяки останутся — прошипел я. — Ты не хочешь!!! Какого черта тогда всю эту игру затеял? Блять…а я как малолетка повелся. Блять…урод… — закричал Юра. Развернулся и попытался уйти. — Нравится издеваться? Слюной не подавись, от удовольствия. Сука. Я встал, схватил его за руку и потянул на себя. От неожиданности Плисецкий потерял равновесие, и я завалил его на диван. Юрка дернулся вырываясь, но у меня опыта, да и силенок, больше — удержал его. — Юр, ты и есть малолетка, но очень проницателен, — очень тихо говорил я, наклонив голову и прислонившись к его груди лбом.- Но чтобы не было потом обид и лишний домыслов, секс должен быть сексом и только. Мы об этом с тобой договаривались. Если ты действительно хочешь, чтобы у нас все получилось, расслабься и получай удовольствие по полной программе, без ограничений, в любых формах и проявлениях. Согласишься — приходи на кухню. Вино или текила на выбор. А я буду ждать там. Твое решение. Я отпустил его и вышел из зала. Дошел до кухни и прислонился к холодному окну. Может я действительно урод? Да нет. Я Бог на льду. И останусь им. Всегда. Просто Богам надо иметь цель пребывания здесь. А сейчас я в поиске. Рефлексия для слабаков. Точка. Маки уткнулся мне в бедро и лизнул руку. Улыбнулся, присел на корточки и потрепал морду пса из стороны в сторону… А вот тебя, Маккачин, я люблю, безусловной любовью. Прошло минут двадцать. Уже успел покормить Маки, убрать беспорядок от разлитого вина и повесить насухо протертые, чистые бокалы на стойку. Зашел Юра, на ходу закатывая рукава рубашки, но (опять же) моей, причем одной из любимейших, нежного, едва обозначенного, василькового цвета. Засранец мелкий. — Текилу, — через сжатые губы процедил он и сел за стол, демонстративно независимо. — Текилу так текилу, — я достал из холодильника лимон и лайм, поставил солонку и стопки для текилы на стол и сел напротив. — Готов? Молча открыл первую бутылку и разлил по стопкам. На внешнюю сторону ладони, между большим и указательным пальцами, насыпал немного соли. Далее этими же пальцами взял дольку лайма. — Он сказал «Поехали!» и махнул рукой* — сказал я, затем слизал с ладони соль, выпил стопку текилы и закусил долькой лайма. Юрка сделал тоже самое. Я разлил снова. Выпили. Еще раз. Выпили. Все это молча. Юра уже был раскрасневшийся. Я — ни в одном глазу. Налил еще раз. Выпили. Очередная. Выпили. Я встал порезать лайм. Повернулся к столу спиной. Юра подошел ко мне сзади…                   Обнимая за талию, развязал пояс халата. Медленно, отводит полы мне за спину и связывает поясом. Стягивает халат, сначала с одного плеча, потом со второго. Прохлада касается кожи и вызывает дрожь. Дергаю плечами и понимаю, что руки крепко стянуты халатом. — Юрочка, ты что удумал? — тихо произношу, делая попытку вернуть контроль себе. В ответ тишина. Не слышно ни вдоха, ни выдоха. Резать лайм со связанными руками не удобно. А надо ли? Поворачиваюсь. На кухне кроме меня никого нет. Облокачиваюсь на столешницу, поднимаю голову, закрываю глаза и скрещиваю ноги. Пробую понять, что Юрочка задумал и, вообще, задумал ли хоть что-нибудь. Тело ощутимо подмерзает. Эмоции на нуле. Фактически даже ничего не чувствую «в груди» — чистая физиология. Но не я же все это предложил. Моя совесть чиста. Надеюсь, все же на чудо, а вдруг Юрка меня заполнит и снова буду Жить, а не существовать, впадая в крайности. В груди «зияет» огромная дыра. Там должна быть Душа — так говорят; и когда-то, когда радовался, именно там разливались нежность и тепло, но, опять же, не ценил. А теперь…тишина и пустошь… …отвлекаюсь от размышлений на тихий звук шагов. Через пару минут его дыхание рядом. Подходит ко мне и абсолютно театральным жестом поднимает руку, выставляя указательный палец. Касается кончика моего носа и ведет вертикально вниз к губам. Проталкивает палец между губами, ощутимо надавливая, требовательно. — Никифоров, ты когда-нибудь любил до сраной одури? — едва слышно спрашивает он. Спрашивает, но ответ не ждет и в глаза не смотрит, только фарфоровая кожа слепит, отражая свет лампы. Чувствую предательский румянец на щеках. Пальцами Юра изучает абрис моего лица, едва касаясь только подушечками, как фиксирует точками, оставляя четкое ощущение «здесь был я». Внутренний жар, внешний холод и ожидание. Сглатываю ком в горле. Его медленные движения доводят до исступления. Но… — Юррочка, — растягивая слоги, произношу я, — чего ты хочешь? Что ждешь от первого пришествия? — Никифоров, — ты таки мудак беспардонный. Обламываешь на корню? — фыркает Юрка. — Либо делай, либо развяжи и сделаю я, — наклонив голову как можно ближе к нему, говорю я. Слова плавятся возле его кожи, но достигают цели. Глаза становятся больше, и радужка наливается насыщенным темно-зеленым с золотистыми всполохами. Это как смотреть на солнце через осколок пивной бутылки. Не обожжешься, но можно порезаться. Плисецкий молча поднял руки, схватил ими лицо и поцеловал. Сухими губами почти впился. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Неудобно стоять, а хочется дальше, хочется глубже, хочется почувствовать хоть что-то. Он гладил мои ключицы синхронно, абсолютно правильно. Ногтями процарапывал по груди, задевая соски. Обводил пресс, как если бы был скульптором. — Никифоров, ты никогда не любил до сраной одури, — ответил Юра на свой же вопрос. Царапал мои ягодицы и колол их, когда я сжимал мышцы. Шлепком поощрял, когда я их расслаблял. Опустился на колени и руками водил по внутренней стороне бедер вверх до самой мошонки, двигаясь вдоль шва, поглаживая и надавливая. Возбуждение пришло ожидаемо, обозначаясь дрожью и миллионами мелких колючек под кожей. Дыхание сбивалось. Хотелось что-то сказать, и не мог. Только смотрел, как это еще не сформировавшееся существо в образе нагловатого парня с кошачьими повадками и заостренными ногтями превращает мое тело в мягкий, податливый пластилин, из которого он лепил только ему видимое нечто. — Юрочка, я буду любить тебя. Пока ты будешь частью меня. — Шептал я искренне для этого момента и сам верил в сказанное. Юра стал на колени и подул на мой, качающийся перед его глазами, член. Зеленые глаза смотрели в голубые, а между нами появлялось марево, цвета морской волны. Юра пошло облизывал губы и смотрел на меня, не касаясь, ногтями удерживая от лишних движений. Высунул остренький язычок и коснулся уздечки. Языком обвел головку по основанию и слизнул появившуюся каплю. Не поднимая головы и не отрывая глаз от качающегося члена: — Я выверну твое сердце, скормлю своим львам, и ты сегодня станешь есть только из моих рук, — провозгласил он и вобрал член целиком до основания. Я не понимал, что он говорит, не видел, что он делает. Перед глазами была серая пелена. Все сосредоточилось в одном месте. Дышал через сомкнутые зубы. Его рот был так горяч, с такими нежными стеночками. Это было неумело, но восхитительно искренне. Едва держался, чтобы не толкнуться глубже. Первое движение. Второе. Теперь глубже. Но недостаточно. Я ломал ногти о столешницу. Стонал, не сдерживаясь. Юра поднял взгляд на меня, продолжая двигаться. Резко остановился и развязал пояс, освобождая мои руки. — Витя, покажи мастер-класс. Потом взял меня за руку и положил себе на затылок, открыв при этом рот приглашающе. Я сделал первый толчок, глубоко и резко вышел, чтобы он мог подавить спазм. — Юра, я не могу быть с тобой нежным. Прости, — секунду смотрел за его реакцией и снова толкнулся вглубь жаркого рта. Его язычок был везде, а сомкнутые губы создавали почти вакуум, втягивая мой член, чтобы через мгновение едва приоткрыться, выпуская. Я еще сдерживал себя, чтобы не кончить только от его языка. С каждым толчком, это становилось все тяжелее. Схватил Юру за волосы и оттянул назад: такие мягкие, как кошачья шерстка. — Смотри только на меня. Не закрывай глаза. Не отводи взгляд. Я центр твоей вселенной сейчас. Ты понял? — Ты центр моей вселенной…сейчас, — повторил он и опустил руки вдоль тела. — Молодец, — сказал и поощрил звонкой пощечиной. Юра дернулся, но я удерживал его за волосы. Вошел в его рот максимально глубоко. Остановился, ожидая пока он расслабит горло, и с возрастающей амплитудой, раскачиваясь, двигался. Его глаза наполнились слезами, а я продолжал вбиваться. Мне так нравилось, что этот парень отдавался искренне и не сопротивляясь. Глубже…еще глубже…до основания. ТАААК…он принимал все… Похоть взяла верх над эмоциями. Внизу живота стянуло. Скоро будет разрядка. Прижал его голову и не давал освободится из хватки. Я кончал и смотрел, как слезы льются из его, немного мутных глаз цвета весенней листвы. Его губы шептали, то, что я не мог разобрать. Сфокусировался на его губах. — Хочу…тебя… Смысл до меня дошел только с третьей попытки. — Я тебя тоже, — выдал я и только после понял, что сказал. Остатки разума потерялись на задворках сознания. Сейчас только Я и Он. Подхватил его на руки и понес на второй этаж, в душ. — Чист…подготовился… — произнес он. — Ах, ты, сучка похотливая. Моя личная блудница. Залюбить бы тебя до потери сознания. Только боязно, — сквозь улыбку ласкового чеканил я. — Не хрусталь — не сломаюсь, — хмыкнул Юра. Его такое стройное тело легче пуха казалось невесомым, отпружинило на матрасе и подлетело. Я поймал его в полете и впечатал в кровать. Сел сверху и зажал ногами. Руками гладил по его скулам и по горлу вел вниз к ключицам. Волнами рисовал по гладкой белой коже к груди до розовых сосков. Чуть оттягивал соски и отпускал. Он руками тянулся к стоящему и сочившемуся члену. — Нет, дорогой, ты будешь послушным, — сказал я и из-под подушки достал широкую ленту. Поочередно привязал его руки к углам кровати. Он открыл глаза, но вопрос не задал. Я наградил его за это поцелуем, своим, личным, глубоким, изучающим языком все, до чего мог дотянуться. Навалился всем телом на это создание сущего порока, такое тонкое, такое милое и такое настоящее. Он стонал мне в рот и выгибался, когда я гладил его по бокам руками. Он натягивался струной, когда мой член терся о его… он разводил ноги шире, чтобы поднять бедра ближе ко мне… — Я хочу тебя… — шептал он… — Не хочу тебя ранить, — отвечал ему я, — хочу тебя подготовить и научить…можно? — Сделай уже что-нибудь, — рычал он… Я, взяв тонкий вибратор, смазал его гелем и пальцами размазал гель по сжатому колечку…очень аккуратно начал вводить в него вибратор… — Дыши…расслабляйся…выдыхай, — шептал ему и втягивал сосок. Ввел вибратор до основания и включил. Этого хватило, чтобы он начал интенсивно сочится… Я руками массировал его тело, расслабляя мышцы… губами выцеловывал вязь своих желаний на его бедрах… мял его ягодицы и вслушивался в стоны, пока он с глухим стоном кончил. Вибратор продолжал свое дело и не давал ему провалится в сон. Несколько минут Юрочка пытался вытолкнуть его. Это было так пошло, но так чувственно. Юра поднимал бедра и старался вывернуться. Качался на пятках и терся о простыни. Белесые капли, застывая на его животе, слегка раскачивались, как фруктовое желе. — Чего ты хочешь, маленький мой? — Вынь его. Сейчас же, мать твою. Будь мужиком и трахни меня, как обещал. — Ну, разве так просят? Я сжимал его грудь руками и кусал за соски. С наслаждением оттягивая их зубами, пока Юра не начинал выдираться и скулить, и тогда я засасывал их до ярких отметин. — Ты будешь хорошим и послушным мальчиком? — говорил и одновременно двигал вибратором, почти вынимая и вгоняя обратно. — А Никифоров видимо стал старым мудилой, раз сам ничего не может, а только игрушками пользуется. Резко вынул вибратор, чтобы сразу ввести два пальца. — Ну что, значит, ты хотел что-то большее? — и тут же добавил еще один палец. Юра выгнулся и сжался. Зашипел, но не отстранился. Я вобрал вставший член в рот и начал ласкать его языком — у него был цветочный, терпкий запах. Через пару минут Юра качнулся на встречу пальцам. Я выпустил член из рта и подул на него, целовал основание и втягивал в рот головку. Двигал пальцами, пока не задел вожделенный бугорок. Он вскрикнул, выгнулся дугой и начал насаживаться на пальцы интенсивней. — Юрочка, где твой позвоночник, ты хордовый? Поиграем по взрослому? Чур я хожу первым, — дразня его, я достал презерватив и разорвал зубами упаковку. Раскатал по члену. Дополнительно смазал его гелем. Вынул пальцы из его дырочки с покрасневшими краями. Недовольное ворчание было ответом. Закинул его ноги себе на плечи. Пристроился, слегка надавил и замер. Он дернулся резко насаживаясь на головку. Вскрикнули мы одновременно. Он от боли, я — от напряжения. — Блять, Никифоров, вставляй быстрее. — Не могу. Ты еще несовершеннолетний, — доводы разума включились некстати. Головой понимаю, что с такими мыслями сейчас у меня появится «аппарат на полшестого». Упадет и не встанет. — Сейчас же. Забери мой первый раз, забери эту гребанную девственность. Хочу, чтобы это был ты, — кричал Юра… Юрка… Юрочка…мой котенок… Предохранители полетели ко всем чертям. Я закрыл глаза и вошел до основания, до хлопка. Из его глаз полились слезы. Прикинув угол входа, следующим толчком попытался попасть по простате. Попал. Он опять невероятно выгнулся и стонал в полный голос. Меня уже ничего не сдерживало. Мыслей не было. Только жар и узость. Он обхватывал меня с дикой силой. Казалось, что сейчас поломаю себе член нахрен. Ускорился. Натягивал Юрочку на себя, а он насаживался, выгибаясь дугой. — Хочу кончить… — кричал он… — я сейчас… — Нет, мой дорогой. Еще рано. Ты еще не усвоил урок. Я зажал его член у основания и продолжил вколачиваться в податливое тело. Он рвался и кричал, срывая голос до хрипа. Капли пота блестели, как кристаллы сладкого сахара, слизывал их, втягивал, не оставляя ни одного. Сладко. Пшеничная челка прилипла к лицу, закрывая его почти полностью, как вуаль. Видно только раскрытые, припухлые, искусанные губы с мелкими кровоподтеками. Тугой спазм внизу живота. Ком в горле. Хрип в дыхании…чувствовал близкую разрядку, отпустил его член, и мы кончили одновременно, изливаясь и внутри, и снаружи. Пару минут восстанавливали дыхание. — У тебя охренительная техника, Никифоров… я многому научился…кажется, — пролепетал он и провалился в сон. Я вышел из него. И на негнущихся ногах пошел в ванную. Привел себя в порядок и вернулся с мокрым полотенцем, чтобы обтереть мое счастье на ближайшие семь дней минимум. — Кто с мечом к нам придет, тот по полной в попку отгребет. Да будет так! На этой игривой ноте развязал его руки и, укрыв нас одеялом, по примеру светловолосой макушки, заснул.