В ожидании вдохновения

Один Никифоров и его собака Тишина в доме была густой, вязкой, как сироп. Она не давила — она заполняла всё, до самых уголков, вытесняя даже эхо мыслей. Виктор сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Колени были подтянуты к груди, руки бессильно обвисли. Голова пульсировала не болью, а странной, звенящей пустотой, будто внутри черепа кто-то выжег всё дотла и оставил только пепел и ветер. Рядом, положив мохнатую голову ему на колени, лежал Маки. Коричневый кучерявый пудель. Его тёплое, размеренное дыхание было единственным живым ритмом в этом застывшем мире. Виктор медленно опустил руку, запустил пальцы в густую шерсть на загривке пса. Шерсть была упругая, чуть влажная у кожи, пахла шампунем и… и простой, честной собачностью. Панорамное окно в гостиной было распахнуто настежь. Даже забытая с лета москитная сетка хлопала от порывов ночного ветра, рвущегося с залива. Ему было душно. Нечем дышать в этом доме, пропитанном его собственным отчаянием. Холодный, солёный воздух был единственным лекарством, пусть и обжигающим лёгкие. — Ну что, Маки, — голос Виктора прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине, вырываясь в чёрный прямоугольник окна. — Доколе? Собака лишь глубже вздохнула, прижимаясь теплым боком. — Я, кажется, свихнулся, — продолжил Виктор, глядя в пространство над головой пса. — Или свихнулся давно. И или… меня кто-то свинтил, а я и не заметил. Он провёл ладонью по лицу, ощущая щетину. Не брился три дня. Может, четыре. Время слилось в одно серое пятно. — Запах, Маки. Я иду за запахом. Как пёс. Только псы чаще ищут кость или сучку, и бывает, что потерянного хозяина. А я ищу… призрака. Голограмму. След на воде. — Он горько усмехнулся, и звук этот был похож на сухой треск. — Знаешь, что самое страшное? Что она, Пустота, может быть права. Может, его и нет. Может, я всё придумал. И танец тот… и касание… всё — плод воспалённого мозга, который отчаянно пытается выжить, сочиняя сказки. Маки тихо взвизгнул, как будто протестуя. Виктор наклонился, прижался лбом к его голове. — Ты один не бросил. Ты вот здесь. Самый верный. А я… я пытаюсь обнять тень и плачу, когда она ускользает. Титулованный серебристый и-д-и-о-т. Он замолчал, слушая, как ветер играет в раме окна. А потом, почти шёпотом, который всё равно унёсся в ночь, добавил: — А если он есть… что я с ним сделаю? Принесу ему в дар что? Эту пустоту? Эту трещину в груди? Он сбежит. Как и все. Или… или я его сломаю. Потому что больше не умею иначе. Слёзы не потекли. Они где-то застряли глубоко внутри, образуя новый, твёрдый и холодный ком. Он обнял Маки крепче, почти до хруста, и пёс терпеливо сносил объятия, лишь тычась влажным носом в его шею. Калитка в высоком заборе скрипнула почти неслышно. Юрий Плисецкий, закутанный в черную кожаную куртку, вошел первым, ловко вставив и провернув ключ в замке. За ним, тяжелой, уверенной поступью, прошел Отабек. — Ладно, Бек, сейчас мы этого кисляка… — начал было Юрий, но его слова оборвались. Из распахнутого окна гостиной, прямо на них, выплеснулась волна тихого, хриплого монолога. Они замерли, как вкопанные, в тени старой ели, в нескольких метрах от дома. — ...Я, кажется, свихнулся... Юрий не шевелился. Сигарета, которую он только что достал, так и осталась не зажжённой между пальцев. Его обычно язвительное, насмешливое лицо стало каменным. Он слушал. Не просто слова — он слышал тон, ту самую «трещину в груди», о которой говорил голос из окна. Он смотрел не на Виктора, а сквозь него, словно услышанное било в какую-то неожиданную, глухую точку в нём самом. Отабек, стоявший сзади, лишь поднял брови. Его взгляд перешел с освещенного прямоугольника окна на профиль Юрия. Он ждал, дыша ровными струйками пара. Юрий прослушал до конца. До того самого страшного, сырого шёпота: «...или я его сломаю. Потому что больше не умею иначе». Ветер донёс последний вздох и тихий скрип пола — Виктор, видимо, устроился поудобнее с собакой. Юрий резко, почти отрывисто, развернулся на каблуках. Его лицо, когда он проходил мимо Отабека, было непривычно серьезным, без тени привычной усмешки. В глазах — холодная, пересчитавшая что-то за долю секунды, решимость. — Пошли, — бросил он глухо, уже направляясь обратно к калитке. Отабек, не задавая вопросов, развернулся и последовал за ним. Его мощная фигура заслонила на секунду свет из окна. Юрий вышел на улицу, щелкнул замком калитки с такой силой, что тот жалобно звякнул. Он швырнул нераскуроченную пачку сигарет в сугроб. — Что-то не так? — наконец спросил Отабек, догоняя его ровным шагом. Юрий шёл быстро, руки глубоко в карманах, плечи напряжены. — Не сейчас, — отрезал он, и в его голосе звучало не раздражение, а нечто вроде брезгливости. — Не в таком... сыром виде. Это нельзя трогать голыми руками. Обожжешься. Или запачкаешься. Он сейчас... как открытая рана. Без кожного покрова. Он обернулся, бросив последний взгляд на светящийся прямоугольник, теперь уже сквозь чёрные прутья забора. — Пусть выспится со своим псом. Ему сейчас нужен не пинок, а... стерильная повязка. Или скальпель. Завтра... завтра начнем по-другому. Нужен не грубый толчок, а точный укол. Чтобы он побежал, даже не заметив, что его подстегнули. Чтобы думал, что это его собственная гениальная идея. Отабек молча кивнул, в его молчании читалось понимание. Они шли по снежной тропинке, и только хруст свежего снега под тяжёлыми ботинками Отабека нарушал тишину. — А ты уверен, что хочешь быть тем, кто его подстегнёт? — вдруг спросил Отабек, не глядя на друга. Юрий на секунду замедлил шаг. Потом ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было прежней лёгкости. — Кто, если не я? — сказал он. И больше они не разговаривали. В это же время, в другой части города, в стандартном номере гостиницы «Спутник»... Юри Кацуки спал. Его сон был не отдыхом, а продолжением дневной лихорадки — чёрно-белым, резким, как недопроявленная фотоплёнка. Он снова был на льду. Но не на соревновательном, а на том, пустом и тёмном, где несколько ночей назад случилось НЕЧТО. В сне не было запаха. Не было звука скольжения. Был только свет одного прожектора, режущий мрак, и он сам, застывший в центре этого светового столпа. И Он. Виктор Никифоров. Не телевизионный образ, не плакатный кумир, а живой, дышащий, с лицом, искажённым не то болью, не то мольбой. И глаза... Глаза, в которых Юри читал то же самое безумие, что грызло его самого. Только у Виктора оно было от потери, а у Юри — от невозможности достичь. Во сне он сделал шаг навстречу. И Виктор ответил движением. И началось. Танец. Это не были заученные связки. Это был разговор на языке, который знали только их тела. Толчок — ответ. Наклон — поддержка. Доверительное падение — безусловная ловля. Юри не думал о технике, о судьях, о будущем. Он думал только о том, чтобы не разорвать эту хрупкую, невидимую нить, что протянулась между их вытянутыми пальцами. Он боялся дышать, чтобы не спугнуть. А потом — касание. Перчатки. И его собственные пальцы, срывающие ткань с губ Виктора. Кожа. Жар. И слово, вырвавшееся у него самого, единственное, что он смог выдавить из перехваченного горла: «Thanks». Во сне, как и в жизни, на этом всё оборвалось. Он дернулся, побежал, спотыкаясь о невидимые трещины во льду, удирая от этого ослепительного, всепоглощающего признания, которое они только что совершили, даже не прикоснувшись по-настоящему. Юри проснулся от собственного рывка. Он сидел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Простыни были скомканы и влажны от пота. В комнате стоял густой полумрак, нарушаемый только оранжевым отсветом уличного фонаря из-за плотных штор. Он обхватил голову руками. Пальцы впились в мокрые от пота виски. — Идиот, — прошипел он сам себе на ломаном русском, которому научился за эти недели отчаяния и слежки. — Полный идиот. Трус. Он убежал. Он всегда убегал. От сложных прыжков, которые боялся не сделать. От взглядов людей. От самого себя. А теперь — от него. От единственного человека, ради встречи с которым он рвался на лед каждый день с пяти лет. «Thanks». За что? За то, что позволил прикоснуться? За то, что не оттолкнул? За то, что на несколько минут перестал быть недосягаемым божеством и стал просто... человеком? Хрупким, потерянным, с той же трещиной внутри, что и у него, Юри. Он сполз с кровати, босыми ногами нащупал холодный линолеум. Доплёлся до мини-бара, налил в пластиковый стаканчик тёплой воды из бутылки. Глоток обжёг горло, заставил кашлять. На столе, рядом с ноутбуком, лежала распечатка. Расписание тренировок. И в нём жирно, его собственной рукой, было обведено: «В. Никифоров — индивидуальная работа, каток №2, 23:00 - 01:00». Он выслеживал его, как маньяк. Знал его привычки. Знал, когда тот остаётся один. И всё для того, чтобы в решающий момент струсить и сбежать. Юри прикрыл глаза. Перед ними снова встало лицо Виктора в последний момент танца. Не осуждающее. Не разочарованное. Изучающее. Как будто Виктор пытался через прикосновение к нему, Юри, прочесть ответ на какой-то свой, страшный внутренний вопрос. А что, если... что, если его побег стал тем самым ответом? Неверным. Трусливым. Оскорбительным. Он открыл ноутбук. Экран осветил его бледное, осунувшееся за неделю лицо. Он зашёл на форум фанатов. В раздел «Никифоров». Там были свежие, сегодняшние сплетни, перепощенные из русских пабликов: «Виктора видели выходящим из больницы», «Говорят, у него творческий кризис», «Отменил все мастер-классы». Творческий кризис. Юри сжал кулаки. Его ногти впились в ладони. Он видел этот «кризис» вблизи. Это была не лень, не каприз звезды. Это была... гибель. Медленное угасание. И его, Юри, танец на мгновение вырвал Виктора из этого небытия. Он это видел. Чувствовал. — Я должен... — пробормотал он, но голос сорвался. Что он должен? Подойти и сказать: «Здравствуйте, я японец, который шпионил за вами и станцевал с вами без спроса, давайте будем дружить»? Он схватил телефон. Набрал номер Минако. Большой палец замер над кнопкой вызова. Он не мог. Не мог признаться даже ей, своему самому старому другу, в масштабе своего помешательства и в трусости. Вместо этого он открыл галерею. Там, среди сотен скриншотов и фото с соревнований, было одно, самое ценное. Размытый, тёмный кадр, сделанный им самим неделю назад из-за бортика. Виктор. Один. На пустом катке. Его силуэт был сгорблен, почти сломан. Но в линии спины, в наклоне головы читалась такая нечеловеческая, одинокая мощь, что у Юри каждый раз перехватывало дыхание. Он хотел быть для этого человека не фанатом. Не назойливой тенью. Он хотел быть... нужным. Тем, кто закроет эту трещину. Тем, кто вернёт блеск в эти потухшие глаза. Даже если для этого придётся самому шагнуть в эту пустоту. Но он боялся. Боялся, что его попытка будет выглядеть жалко. Что Виктор посмотрит на него и увидит не равного, не спасителя, а всего лишь ещё одного восторженного поклонника, которому нечего предложить, кроме обожания. Юри погасил экран и уронил голову на стол. Лоб стукнулся о пластик. Боль была живой, ясной, простой. «Завтра, — подумал он, глядя в темноту. — Завтра я...» Он не знал, что он сделает завтра. Но он знал, что не может больше просто наблюдать. Игра в кошки-мышки, где он был одновременно и охотником, и добычей, зашла слишком далеко. В тишине номера его собственное дыхание звучало слишком громко. А в ушах всё ещё звенело то самое, выдохнутое в темноте льда, слово, которое он сказал и которого теперь безумно стыдился. Thanks. Спасибо за то, что позволил мне стать твоим кошмаром. Или сном. Или единственной ниточкой.