В ожидании вдохновения

      Пауза затягивалась. Виктор повернулся и снял перчатку, хотелось понять реально ли происходящее, а не плод его воображения.       Боясь спугнуть, он легонько потянулся к тому месту, где ощущал кого-то другого. Пальцы коснулись плотной ткани рукава. Ведя вверх по руке Виктор дрожал, ровно также дрожал и тот, кого он касался. Коснулся плеча и в предвкушении потянулся к чужой шее.       Однако рука, затянутая в плотную перчатку, прервала Виктора. Чужая кисть переплела пальцы с пальцами Виктора.       Приглашение к танцу, подумалось Никифорову, а значит он узнает того, кто с ним станцует. Виктор качнулся и повел.       Сердце — простая мышца. Так почему сейчас оно пульсирует как сумасшедшее. Запах обволакивал Виктора со всех сторон. Тот самый запах. Только сейчас к нему добавился явный запах чистого, но точно мужского тела. Ростом чуть ниже самого Никифорова.       Двое танцевали. Так не порхают, так тавруют друг другом. Ни на сантиметр дальше чем возможно, но и не соприкасаясь ближе чем на вытянутой руке.       Виктору было невероятно радостно, как будто он двигался с самим собой, только с другим оттенком. Мягкость самого Виктора, компенсировалась вязью шагов кого-то другого. Легкая медлительность другого, компенсировалась чувственностью образа Виктора.       Исчезли границы. Еще пару минут назад они скользили по льду катка, а теперь, это небо без конца и края. Виктор видел его голубизну и глубину, подернутую легкими кружевами облаков и среди них, не нарушая ряд, двое скользят, выкладывая из этих облаков прекрасный палантин еще не распознанного чувства. Укрывая им, только что созданный мир, наполняя его предвкушающими эмоциями.        Сколько они так кружили вместе Виктор не знал, но несмотря на явную легкость, пот стекал с лица, а футболка была мокрой, что можно выкручивать.       Виктор запнулся и чуть было не упал, но его партнер мгновенно оказался рядом и удержал от падения. На доли секунд их тела соприкоснулись и Никифоров, впервые в жизни ощутил себя цельным — по-настоящему цельным. От этого невероятного чувства наполненности Виктор заплакал, радуясь, что тот, неизвестный другой не видит этих странных слез под плотной тканью на лице. Но,       Вот они остановились друг на против друга. И тот, кто стал так быстро частью Души Виктора, кто занял все свободной место в сердце Виктора, поднял руку Виктора и опаляя дыханием стал целовать каждый палец плененной руки. Виктор дрожал всем телом, он был на грани обморока от переизбытка внезапных эмоций и ощущений.       А тот, второй, приподнял ткань с лица Виктора, открывая только губы и невероятно нежно коснулся их все еще затянутыми в перчатку пальцами. Чтобы после, чуть вдохнув громче обычного, быстро сняв перчатку провести уже пальцами по губам ошалелого Виктора.       В голове произошел взрыв миллиона сверхновых звезд, Никифоров увидел всю вселенную в одно мгновение. Обжигающие, чуть суховатые пальцы почти отодвинулись, но Никифоров успел втянуть их в плен своих губ, продолжая языком, прерванный на льду танец.       Чужое дыхание сбилось, став частым и неглубоким. Чужая рука дернулась, освобождаясь из жаркого объятья рта Виктора.       Виктор, рефлекторно качнулся за отдалившимся, но ноги подкосились и он, падая на колени тянул руки к тому, кого так и не познал, к тому, кто разрывал только обретенную полноценность. — Не уходи. Не оставляй меня.       Теплота другого тела приблизилась. Виктора обняли за плечи и прошептали на ухо: — Thanks.       Слезы, жгучие, безостановочно лились из глаз Виктора. Сначала тихие всхлипы сменились таким же тихим воем.       Руки, сведенные то ли в замок, то ли в жесте мольбы, мгновенно свело невыносимой судорогой.       Виктор падал, куда-то в глубь пустоты. Она радостно обволакивала его, лаская холодными брызгами льда из-под отъезжающих лезвий, которые сейчас были не лезвиями коньков, а острейшим скальпелем, вспарывающим все естество Никифорова.       Виктор падал, куда-то где любые слова неслышны, и лишь эхо отражаясь от сводов разверзнувшейся бездны, каплями стекало по вискам.       Виктор падал, теряя связь с физический телом, полное онемение, и лишь холод льда был чем-то родным и приятным.       Виктора падал, а потому не слышал, как звонко прозвучала кому-то пощечина, а странная речь обещала все проклятья этого мира. А еще, как многослойно звучали ругательства на родном, русском языке. А там…       Пустота, мелодичным голосом юной девы, приветствовала Никифорова вопросом: — Ты так быстро сдался мне? — Ты же хотела меня, вот теперь, по-видимому, я здесь. — Ты уверен, что действительно хочешь так легко сдаться? Мне вот интересно посмотреть, что ты еще можешь сделать. — Ты меня отпускаешь? — И да, и нет. Иди за своим «кроликом». Но помни, я всегда буду рядом и как только ты оступишься, уже не отпущу. Вдох…       Уже привычная палата. Глаза открываются тяжело, как будто веки заполнили водой, а глаза — песком. — Ну что, пришел в себя? Тоже мне жертва апокалипсиса, — чудесный голос любимейшего Божка, Плисецкого, разлился теплом по холодному телу Виктора. — Дай пузико поглажу твое, подари счастье и удачу. Ты мой персональный Божок. Плисецкий подошел и наклонившись зажал лицо Виктора ладонями. Смотрит прямо в глаза и произносит: — Может тебе еще и отсосать? — Фррр. Юрочка, надеюсь нас никто не слышит? — фыркает Виктор и чуть тише продолжает, — это было бы наверняка прекрасно, но не теперь. — Никифоров, ты что влюбился? — А что, может быть и так. Вроде живой человек, пока что, может и влюбился, только, — Виктор замолкает и отворачивается к окну. После нескольких минут молчания продолжает, — только, возможно это безнадежно. — Никифоров тебя подменили? Выкинь сраные фразочки «только, возможно, может быть». Я тебя не узнаю, ты ли это? «Светоч все Я уверенность и непоколебимость» пал? Верните мне Никифорова, чтобы он как всегда «порвал всех как тузик тряпку». — Ты меня переоцениваешь, — устало вздохнул Никифоров. — Нет. Это ты себя кажется забыл по ту сторону бытия. Блядь, Вить, скажи чем тебе помочь и я помогу. Но не молчи. Утомляет, знаешь ли бегать за тобой, как за маленьким ребенком, «Витя то, Витя се, а вдруг Никифоров опять хрякнется головушкой об лед». Как-будто ты подросток с переизбытком гормонов, а не я. — Я тебе уже говорил, что не по возрасту ты развит «юный падаван». Но ты мне нужен сейчас, да и вообще. Минимум как лакмусовая бумажка моего психоза, а максимум как личный божок, — а опустив голову продолжил, — и я не утрирую.       Это прозвучало уж очень странно, Плисецкий в принципе то привык к недооткровениям и заморочкам Никифорова, однако, чем дальше, тем страннее. Вот сейчас, что он имеет ввиду? А ломать долго голову он не любил, поэтому и жил в настоящем времени по принципу «кратчайшее расстояние между двумя точками, — прямая». — Вить. Давай ты круговерти вокруг да около, оставишь для других? Говори, что нужно. Только как на исповеди.       Виктор устроился поудобней, подложив под спину еще одну подушку. Аккуратно разгладил складки на белом пододеяльнике и смотря в глаза Плисецкому сказал: — Я думаю, что схожу с ума, — не дождавшись ответной реакции продолжил, — или умираю. — Ничего в общем-то нового. Ты и так живешь как пришибленный. Правда часто рациональность зашкаливает, признаю. Но это ничего не объясняет. Что нужно, болезный Вы наш. — Найти того, кого я никогда не видел, но которого ощутил однажды. — Пойти туда — не знаю куда. Найти то — не знаю что. В твоем стиле надо заметить. Сказочник. А хоть что-то ты знаешь? — Он фигурист и очень хороший фигурист. Он смог выкатать со мной в одном ритме. И предполагаю он иностранец, или наш, но хорошо скрывающий это. А еще он не хочет быть со мной. Но, — Виктор замолчал и отвернулся к окну, — но возможно он — плод моей фантазии. — Пиздец, Никифоров, ты меня удивляешь. Ты мозгами то пораскинь. Твоя беда — не беда вовсе, а так, задачка с некоторыми неизвестными. Найми детектива и все в ажуре, так нет же, чего боишься? Дело не только в этом же? Колись, стойкий оловянный солдатик, а то огонь тебя утилизирует на раз — два. И так похож на привидение, что даже твоя улыбочка не спасает. Кстати, вообще задумался, а чего это я так на тебя запал было? Ты же стукнутый, — Плисецкий говорил, раскачиваясь с носков на пятки, но смотрел в окно, — на всю серебристую головушку. — Юрооочка, «я тебе одну вещь скажу, только ты не обижайся», — Никифоров протянул долгое «о», — к счастью у меня есть такой друг как ты. Хотя и странно, ты очень молод. — Достал старпер херов. Из тебя песок что ли сыпется? У тебя в мозгах каша, а это не старческое, но уже маразматическое. Значит так, взял себя в руки и привел себя в порядок. Завтра заеду за тобой. Будь готов! — Всегда готов! — Засмеялся Никифоров, провожая взглядом Плисецкого и наблюдая, как он из хорошего плохиша, перед выходом в коридор преобразился в плохого хорошика, — талантище, — прокомментировал он и погрузился в свои мечты.