Ася

Ася появилась в розовом платье. Круглый вырез украшал венок из белых тканевых цветов, между которых затесались несколько золотых бабочек. На длинной, ниже колена юбке — аппликации из фетра и вельвета: чайник, игральная карта, краб, ключ и две кружки, на одну из которых попал белый цветок с отделки воротника. Широкий пояс из таких же белых цветочков подчеркивал Асину осиную талию, а расширяющаяся книзу, собранная в складки юбка делала ее ноги еще длиннее. Я любил делать красивую одежду. Она — носить ее. Это могло звучать как начало мемуаров какого-нибудь гения, и я, честно говоря, надеялся, что когда-нибудь так оно и будет. Это платье по мотивам «Алисы в стране чудес» стало результатом долгой и кропотливой работы. Я мог бы просто купить готовые наклейки, которые продаются в магазинах для шитья для украшения детских джинс. Но нужно было двигаться дальше и пробовать что-то более серьезное, вроде вышивки гладью. Так и появились белый чайник, расшитый красными маками, ключик, резьбу на котором имитировали золотые нити и бисер, чашка с фламинго… Я гордился этой своей работой, правда гордился. Все мерки были сняты с Аси, иначе и быть не могло. Я всегда делал что-то как бы на нее, с мыслью о том, могла бы она носить такое или нет. Можно сказать, она была для меня музой. Мне только немного жалко было, что она пьет шоколадный молочный коктейль из Макдональдса в этом платье. И дело было даже не в том, что я боялся каких-то не отстирываемых пятен, дело было в не сочетаемости. Но Ася даже молочный коктейль потягивала через трубочку с поразительной грацией. Так что я в действительности не мог быть раздражен или раздосадован: один только ее вид прощал все. Розовое платье, розовые чашечки, розовая шляпка, стилизованная под фригийский колпак, даже молочный коктейль — и тот розовый, клубничный. — Ну, как жизнь? — спросила она, хотя в последний раз мы виделись вчера днем. — Надо сегодня нагуляться по полной! Последний день свободы! Она притопнула ногой. На тонких ленточках, перехватывающих щиколотку, красовались маленькие цветочки из кожи. Это уже не я, это Ася сама нашла такие босоножки, замечательно подходившие к платью. — В смысле, последний день свободы? Ася пошла куда-то, я — за ней. Мы шли куда-то, все больше и больше удаляясь от входа в метро. Значит, никуда не поедем в центр. Я надеялся только, что Ася не решит сейчас разойтись по домам, и в ее «нагуляться по полной» вхожу и я тоже. — Целый месяц без кино и мороженого — не могу себе представить. И как ты ездил в эти лагеря раньше? — Ты говоришь лагерь, как будто имеешь в виду не детский, а исправительно-трудовой. — Брось свою историю, — Ася закатила глаза. — Ох уж эти историки! Мы куда? — Я думал, ты ведешь. Мне было все равно. В тени деревьев солнце не слепило глаза, а у Аси на плечах, на голове и на спине появились блики от просветов между листьями. Это было почти как вращающийся диско-шар, отбрасывающий на танцующих яркие цветные пятна. Я надеялся, что на дискотеках в лагере Ася будет танцевать со мной. Я знал, как проходят такие мероприятия: опыт поездок по лагерям у меня был большой. — А, — Ася тряхнула головой, — ну тогда пошли. — И, развернувшись, зашагала в сторону метро. На каблуках она была почти одного роста со мной. И в этом было вроде бы что-то приятное: наши глаза были примерно на одном уровне. Но в то же время мне нравилось смотреть сверху на ее макушку, на ее ровный пробор по середине головы. Просто почему-то нравилось: было в этом что-то умилительное. — Знаешь, фильм про Ив Сен-Лорана классный, — сказала она. — Вчера посмотрела. Ну, который еще с Гаспаром Ульелем. Он там сам на себя не похож в этих очках и с этими русыми волосами! — Мне он не нравится, — я пожал плечами. — Я про Сен-Лорана. Как дизайнер. — Ой! — фыркнула Ася. — Фильм все равно хороший. Мы шли прямо по Московскому проспекту. Если так будет продолжаться и дальше, то это неплохо: он длинный, идти долго. Проходя мимо булочной, я чуть было не свернул туда, поддавшись дувшему теплому воздуху, пахнущему багетами и сыром. В тени было прохладно и ветер дул. Я чувствовал, что мерзну в кроссовках и толстовке. Каково же приходилось Асе в ее босоножках и платье! — Дай глоток, — попросил я, кивнув на молочный коктейль. — Надо было два брать! — сокрушенно воскликнула Ася, но стакан передала. — Как знала! Клубничный я любил меньше всего. Вот шоколадный — другое дело, ванильный — еще куда, но клубника? Но жажда была сильнее, а выбирать не приходилось. — И как ты это пьешь? — Сама не знаю! — Ася вытянула все до последней капли с характерным звуком и выбросила пустой стакан в урну. — Просто розовый теперь мой любимый цвет. Шокирующий розовый, я хотела сказать. — Это становится манией. — Мне правда нравится розовый. Было бы здорово, если бы кто-то снял байопик об Эльзе Скиапарелли, и чтобы там все было такое розовое-розовое-розовое! — У нее не только розовое было, — безнадежно вздохнул я, понимая, что дальнейшие споры бесполезны. — И это у тебя не шокирующий розовый. Скорее дымчатый. Зря я однажды заикнулся о своей любви к Эльзе Скиапарелли. Потом сказал, что хочу сделать что-то с ее шокирующим розовым. Под впечатлением от ее показа я и начал работать над Асиным платьем Алисы. Но брать шокирующий розовый, который в моду ввела Скипарелли, я не решился. Ограничился светлым, нежным оттенком. — Да ну тебя, — отмахнулась Ася, поглаживая ключик у себя на боку. — Придумай тогда свое название для этого цвета. Я рассеянно смотрел на ключ и на Асину руку, и вдруг мне в голову пришла мысль. — Придумал, — сказал я. — Куда нам пойти? — переспросила Ася, усмехнувшись. Она взяла меня под руку, потому что я шел слишком быстро, а она устала в своих босоножках. Мне было приятно чувствовать, как Ася виснет на моей руке, оттягивая рукав. — Цвет. Вместо шокирующего розового. Ася протянула понимающее: — А-а-а… — губы у нее сложились в улыбку-ухмылку. — Ну давай! Хотя лучше бы придумал, что бы такого необычного сегодня сделать. — Дай свою руку, — попросил я. Ася выставила перед собой свободную ладонь, рассматривая ее, желая увидеть там то, что могло мне понадобиться. — Цвет ногтей петербурженки летом, — произнес я, перебирая Асины пальцы. — Посмотри, они у тебя от холода розово-лиловые. Зимой-то еще перчатки можно надеть, чтобы не мерзнуть, а сейчас… Ася посмотрела на меня, потом на ногти, потом опять на меня и, цокнув, ответила: — Ну и романтик же ты. — Конечно. А ты что думала? — Думала, скажешь что-нибудь типа «Умиротворяющий розовый» или «Сонный розовый», но чтобы подходило к шокирующему по звучанию. Но ногти… Это же почти бедро испуганной нимфы или последний вдох Жако! Ася крепче перехватила мою руку и сказала, заглядывая в глаза и улыбаясь. Губы у нее тоже были розовые, кораллово-розовые. — Как же классно-о! — протянула она. — Вот бы сейчас заглянуть лет на десять вперед и посмотреть, будет ли там в моде цвет ногтей петербурженки летом… Нет, все-таки, как звучит шокирующий розовый мне нравится больше. Shocking pink — как вспышка! Взрыв! Шок! Сенсация! Мне тоже нравился шокирующий розовый. И мне нравилось, как Ася его могла носить. Как она вообще могла что угодно носить: это не взрывной и дерзкий shocking pink делал ее саму shocking, а она делала его таким. А еще я был безумно влюблен в Асю, и в этом не было ничего шокирующего.