Ася

Нам даже позавтракать не дали, что очень расстроило Асю. Кажется, это огорчило ее даже больше, чем то, что мы спали не больше четырех часов. Женя как-то сам собой оказался за нашим столиком. Получалось, что Ася привела своих соседок, я привел соседа. Так что поговорить наедине у нас с ней не получилось. Ася как обычно вертелась по сторонам, с интересом разглядывая все вокруг, и только иногда поворачивалась ко мне, очень быстро улыбаясь. Но если мне удавалось перехватить хотя бы этот ее мимолетный взгляд — уже был невероятно рад. Я вообще завтракать не любил, потому что с утра мне нужна была только кружка горячего чая — и все. Зато Ася разворачивала из этого настоящую церемонию. Впрочем, она из всего могла развернуть церемонию, особенно, если время было. В Гатчине у нас как-то был пикник. Ася настаивала, чтобы мы взяли именно клетчатый плед и еду обязательно в корзине, никак иначе. И мы тащились в электричке с дурацкой корзинкой вместо нормального рюкзака. И сэндвичи тогда она сделала треугольными, потому что в фильмах они такие. И хотя стеклянные бутылки газировки тяжелее, дороже и неудобнее пластиковых или банок, мы пили лимонад из них. Ася вставила полосатые розовые трубочки в них. А какие капкейки она сделала! Больше всего ее расстроило, что розовая, припасенная с Пасхи посыпка вся раскрошилась и поломалась. Я убеждал, что капкейки от этого менее вкусными не стали, но для Аси все рухнуло в тот момент, когда из сумки она достала не красивые шоколадные кексы с обложки кулинарной книги, а что-то помятое, бесформенное, в потерявших цвет формочках. Она очень внимательно к такому: еда непременно должна была быть красивой. Я списывал это на Асину тонкую натуру эстета. Однако красота все же была второй по значимости. Первое место занимало количество — чем больше еды, тем лучше. — И все равно худая, как спичка, — завистливо протянула Оля, глядя на Асю и ее стремительно пустевшую тарелку. Наскоро поглотив свои блинчики, омлеты и булочки, мы пошли к морю. Всех тащила Наташа, которая чуть ли не силой поднимала заспанных, никуда не желавших идти детей. Сразу было видно, кто в первый раз, а кто нет. Те, кто уже бывали в «Сосновом» или в лагерях вообще знали, как следует себя вести. Первым делом — кинуть какие-нибудь свои вещи на стул, чтобы хорошее место никто не занял и не пришлось сидеть где-нибудь на углу. Потом ты в первую очередь берешь сладкое, пока новички стоят в очереди за омлетом или кашей. И брать нужно много, потому что воздух в «Сосновом» совершенно особенный, и голод можно почувствовать уже через полчаса после еды. Еще чувствовалась ночная прохлада, но я знал, что это очень обманчивое ощущение. Пройдет полчаса, час — и все будут умирать от духоты и зноя. Все держали в руках сумки или пакеты с купальниками и полотенцами. Наташа и Марк вдвоем тащили огромный баул с надувными кругами и мячами. Ничего не изменилось с прошлого года, даже мешок остался тот же. Ася унеслась куда-то в начало процессии, а Женя отстал. По крайней мере, они шли раздельно, и это меня немного радовало. Я все время видел Асино синее платье впереди и слышал ее заливистый смех. Хотелось, конечно, догнать, но я понимал, что Асе хочется общаться и с новыми людьми тоже. У нас же еще будет время. Должно быть. Я надеялся на это. Я видел, что Оля и Лина, идущие рядом, смотрят на все так же, как и я: узнавая старые, почти родные места, вспоминая что-то важное. — Когда дискотека, не знаешь? — спросила вдруг у меня Лина. — В первые выходные, скорее всего? — предположил я, хотя, конечно, знал, когда она будет. — Послезавтра, — подтвердила Оля. — Ты с Женей идешь? — Почему это «я с Женей»? — Ну как? Вы же друзья. Вечером, кстати, опять приходите к нам. Так я понял, что Женю теперь совершенно точно из компании не выкинуть. Если бы не моя дружба с Асей, то все выглядело бы так, будто я привязался, прилип к сильному и серьезному соседу и, пользуясь его авторитетом, познакомился с девочками. Но приглашение меня порадовало. У опытных Оли и Лины что-то еще оставалось. На следующей неделе мы должны были ехать на экскурсию, там девочки рассчитывали пополнить запасы. Вообще кормили в лагере хорошо, но очень уж полезно и правильно: даже белого хлеба не было, только зерновой. — Надо будет выпить ту бутылку дюшеса, которая стеклянная, — сказала Оля и добавила, уже лично мне: — Мы всегда играем в бутылочку только стеклянными. Так удобнее крутить. Жалко только, что вы с Женей вдвоем живете. Так бы еще кого-то позвать. Никого больше не знаешь? — Ага, — буркнула Кристина, и я впервые заметил ее рядом. Она пинала один и тот же камешек перед собой и то опережала, то отставала от нас. — Предъяви сразу список требований: не рыжий, не ниже метра семидесяти пяти, не играющий в приставку… Круг значительно сузится. — Мальчиков вообще мало, — вздохнула Лина. — А у меня столько надежд на курортные романы было! — И не говори… — Мне вас оставить, чтобы не смущать? — с улыбкой предложил я. — Дамские разговоры… — То есть себя как потенциального кандидата ты не рассматриваешь для курортного романа? — прямо спросила Оля, уперев руки в свои широкие бока. — А? Из других отрядов кого-то будешь смотреть? — Мне кажется, это не понадобится… — многозначительно протянула Кристина, и камешек улетел далеко вперед. Лина захихикала. — А-а-а-а, — Оля закатила глаза. — Тогда и правда лучше оставь. Все равно рассчитывать не на что с тобой. Я догнал Асю. Сердце у меня почему-то заколотилось. Неужели так очевидно, что меня с Асей что-то связывает? И если это так ясно для других, то насколько Ася сама это понимает? От этого зависело бы, как я вел себя дальше. Мы вышли к берегу. До песчаного пляжа лагеря нужно было еще идти, но Наташа дала время для фотографий. Я сделал только одно фото, и то моря: для родителей. Ася не стала делать вообще. Она взяла меня за руку и утянула подальше от всех этих фотографов. «Уникальность момента… так ценнее воспоминания… лишь бы снять и запостить», — ворчала она. Мы остановились поодаль, и прежде, чем я успел спросить, как ей тут, Ася сказала, потягиваясь: — Так замечательно! Мы стояли плечом к плечу и смотрели прямо друг на друга. У Аси в глазах было столько восторга и нежности, что мне даже показалось, что эти ее чувства обращены ко мне. Но потом она перевела взгляд на море — и выражение осталось то же. Ася в данный момент любила море, уж точно — не меня. Как-то Ася рассказывала про любимых поэтов и сказала, что чувствует себя «Ну совершенно Цветаевой». Тем вечером я вернулся домой и прочитал несколько. Меня не зацепило. Цветаева все-таки была женщиной, и было бы даже странно, если бы я нашел себя в ее строчках. Она и любила, и чувствовала все по-женски. Я стал искать поэтов-мужчин. Гумилев казался слишком холодным, Есенин — вычурным, Мандельштам — недосягаемым, как античное божество. Тютчева или Фета не трогал: они были слишком далеким прошлым. Я так и не нашел своего «Цветаева». Просто у меня были собственные мысли и собственные чувства, и ни один поэт еще не написал конкретно обо мне. Но Мережковский мне запомнился, вернее одна его вещь. «А все-таки порой такая нежность В твоих глазах, как будто я любим». Это в точности передавало Асино выражение глаз. Я ей, конечно, не сказал, потому что тогда она могла бы подумать о себе или, еще хуже, что я влюблен в кого-то другого. А все-таки порой… А все-таки Ася стояло сейчас так близко, что между нами почти не оставалось пространства, и смотрела то на море, то на меня. То есть все-таки отрывалась от моря — и ради меня! Ася вдруг сорвалась с места, выбежала вперед и остановилась у кромки влажных камней, до которых добегала волна. Темная полоса отчетливо прослеживалась, и судя по ней, был отлив. Ася даже прошла дальше, но вода все равно не касалась ее ног. — Просто по-карибски! — воскликнула она. Хрустя галькой и скользя по ней, я подошел к Асе. — Синее, как с открытки Карибского моря! — объяснила она свою мысль. — Небо Карибское, а море все-таки черное… Я хмыкнул. — Подожди, ты еще не видела закатов. — Увижу?! Правда? — глаза у Аси округлились. Она заглядывала мне в лицо с таким выражением, будто это зависело от меня. — Ну конечно, — я с трудом поборол стремление обнять Асю и прижать к себе, чтобы как-то подкрепить этим свое бессмысленное обещание. — И рассвет тоже увидишь. Ася хлопнула в ладоши. «Ну точно ребенок, иначе не назовешь», — пронеслось у меня в голове. Но потом Ася замолчала, сосредоточенно смотря вдаль, на линию горизонта. Тогда все ребяческое в ней пропало, и осталась только стройная, хрупкая девушка. Очень красивая. «Ассоль, — подумал я. — Или бегущая по волнам. Но она как будто ждет своих Алых парусов». На плече у Аси я заметил несколько веснушек. На левом, обращенном ко мне ухе — небольшой белый шрамик. Почему-то заметил это все в первый раз. Я никогда до этого не рассматривал Асю так пристально и так в деталях. Я знал, что на щеке у нее родинка, но только сейчас заметил, что она находится точно на линии скулы и на одной линии с краем глаза и концом брови. Бесполезное наблюдение, но я пообещал себе для чего-то запомнить этот маленький факт об Асе. Я вдруг увидел ее перед собой с максимальной резкостью и словно в первый раз. И вьющиеся от влажного воздуха подволоски на висках, и каждая ресничка — все стало видно с такой ясностью. Мне показалось, что никогда до этого я по-настоящему на Асю не смотрел. Так продолжалось еще несколько секунд. А потом я понял — что ведь и она на меня смотрит. — Ну, идем?.. Отстали, — сказал я. — Идем, — вздохнула Ася, с тоской глядя на море, словно ей предстояло расставаться с ним. И тут же радостно: — Купаться? И снова какие-то общие разговоры в компании, шутки, смех. Фотографии, которые еще не успели устать делать. Споры о выборе лежаков… Мы с Асей как-то случайно оказались с разных сторон, с разными людьми. Может быть, подсознательно избегали друг друга. Я только один раз заметил, как Ася молчит и почему-то рассматривает меня. Не как тогда, у карибски-синего неба, а очень задумчиво. Я ей улыбнулся, а она встрепенулась, отвернулась и заговорила со стоявшей рядом девушкой. Расхохоталась отчего-то. В мою сторону даже не поворачивалась больше. Солнце поднялось высоко и засияло так ярко, что небо стало казаться ослепительно-белым. Глаза болели на него смотреть. Мы купались, вроде бы играли в надувной мяч, но я не могу ничего из этого вспомнить. Я все не переставал думать о том, что было между нами, когда мы остались вдвоем, и что еще могло бы быть… Мной овладело предчувствие близкого счастья, которого уже можно было даже коснуться рукой.