Сердцем с Тобой

— Мам! Ну хватит, перестань уже! Что ты опять со мной, как с мелким сопляком?!       Наталья смотрит немного виновато, сжимая в ладони белоснежный платочек, который достала из маленькой сумочки, чтобы стереть пятно со щеки сына. Юрий в ответ глядит хмуро, но при этом кажется матери таким милым. Она никак не может привыкнуть к тому, что ее сыночек уже такой взрослый. Еще бы, вживую они видят друг друга так редко — в лучшем случае пару раз в год. Их разделяют тысячи километров, и Наталья ничего не может с этим поделать: Юрий предпочел остаться в России с дедушкой, не пожелав стать гражданином Соединенного Королевства, как это сделала его мать почти девять лет назад. — Прости, дорогой, я только хотела… — начала было женщина, но парень не стал дожидаться окончания фразы. — Ладно, пошли уже, погуляем среди этих ваших сэров и пэров, — он сунул руки в карманы куртки, выходя за дверь.       Заперев дом, Наталья догнала сына, аккуратно взявшись за его локоть. Плисецкий мимолетно взглянул на ее ладонь, но ничего не сказал, нисколько не изменившись в лице. «Всё больше похож на отца» — промелькнуло в голове у женщины, и она попыталась улыбнуться. — Я видела все твои выступления на Гран-при…       Как же сложно начать разговор с собственным сыном. С каждой встречей это становится труднее. Они всё больше отдаляются друг от друга, и речь не о расстоянии между городами и странами. — Я рад, — коротко бросил Юрий, глядя вперед на виднеющуюся вдалеке оживленную Оксфорд-стрит, до которой оставалось метров сто. — Мне очень жаль, что не смогла лично быть рядом с тобой в эти моменты.       Взгляд травянисто-зеленых глаз словно выжигает Наталью изнутри. Юрий смотрит в ее голубые, и во взгляде хорошо читается немой вопрос: «Ты действительно думаешь, что я поверю в это?». — Не смогла? — в голосе Плисецкого сквозит едкий сарказм, он снова переводит взгляд обратно на перекресток. — Сложное это дело, наверное, — совмещать спасение мира и воспитание собственного сына.       Ее мальчик злится. Он обижен. И Наталье нечем защитить себя. Потому что Юра прав. — Я не спасаю мир… — тихо ответила женщина. — Мне действительно…       Закатив глаза, парень остановился и, повернувшись лицом к спутнице, тряхнул головой, выглядя при этом так, будто собрался пойти в атаку на злейшего врага. — Давай ты просто не будешь строить из себя любящую мать, хорошо? Мы оба прекрасно знаем — я приехал сюда только потому, что делаю это каждый год «по традиции». И дедушка настоял на этом. Хотя, знаешь, даже он, кажется, уже не верит в твои материнские чувства.       Наталье казалось, что каждое слово, срывающееся с губ сына — это острый кинжал. Один за одним они вонзаются в ее плоть по рукоять, превращая тело в окровавленный кусок мяса. И больше всего ножей здесь, слева, между ребрами. — Юра… — шепчет она, потому что голос вдруг сорвался, а в горле застрял неприятный комок, который не проглотить. Что она скажет в оправдание? Что любит его? — Да, любит. Но разве сын поверит? — Я не знаю, о чем говорить с тобой, — Плисецкий чуть понизил тон голоса, поняв, что начал слишком громко и резко. Но эмоции все равно рвутся наружу. — Даже с новым другом у меня гораздо больше общих тем.       Он беспощаден. И Наталья знает, что не имеет права просить о снисхождении. Но всё внутри буквально кричит, просит послушать, внять, принять. — Я хочу вернуться в Россию! — почти с отчаяньем выдохнула она, не замечая вокруг почти ничего, потому что глаза начали слезиться. — Вернуться к тебе!       Удивление отразилось на красивом лице Юрия, но только лишь на несколько секунд. Оно быстро сменилось выражением отстраненности, странным образом сливающегося с презрением. — Прости, мама, но ты немного опоздала. Лет так на девять.       Отвернувшись, Плисецкий быстрым шагом направился по улице. Растерянно глядя ему вслед, Наталья позвала: — Юра! Куда ты?! — Погуляю. Один, — он подчеркнул последнее слово.       Хочется ссутулить плечи, как типичному подростку. Но годы тренировок, занятия у Барановской выработали идеальную осанку, и уже просто не получается иначе. — Вернуться… — бормотал Юрий себе под нос. — Как будто это что-то изменит…       Отчего-то так и тянет оглянуться назад. Просто непреодолимо. Он останавливается со вздохом, опираясь на правую пятку, разворачивается, всматриваясь в потоки людей и машин. И спустя несколько секунд все-таки выхватывает взглядом из толпы стройную женскую фигурку в сиреневом приталенном пальто.       Поправляя сумочку на плече, пряча лицо за свесившимися вниз золотистыми прядями, Наталья вытирает глаза все тем же белоснежным платком. Плисецкий поджал губу, снова хмурясь. С одной стороны, она сама виновата и прекрасно это понимает. С другой — Юрию как-то не по себе от мысли, что довел до слез женщину. Тем более… какая-никакая, а все-таки мать. — Чёрт, — выплюнул он, срываясь с места и ускоренным шагом устремившись за Натальей. Окликнуть ее? — Нет, Плисецкий не привык орать на улице, да и какое-то не самое приятное чувство не давало даже рта раскрыть. Что он будет делать, когда догонит ее? — Юрий не знал. Придется действовать по обстоятельствам.       Наталья совсем недалеко, и уже можно ее позвать. Но какого черта она не смотрит на дорогу! Совсем из-за слез ничего не видит, что ли? Красный свет же горит! — Мама!       То ли не слышит, то ли думает, что не ей? — Мама!       Встрепенувшись, будто пробудившись от сна, она оборачивается, непонимающе поглядев в глаза Юрия. А тот, повинуясь порыву, бросился вперед и, коснувшись плеч, развернул и буквально отшвырнул ее в сторону тротуара. Скрип тормозов, слабо слышным эхом отразившись от окон домов поблизости, затерялся где-то дальше по улице. Звук удара. Запахло паленой резиной. Хрупкое тело распростёрлось на дороге в неестественной позе. И через секунды воздух разорвал женский крик. *** — Я никогда, НИКОГДА не прощу тебе этого, слышишь?! Ты отняла самое дорогое, что у меня было! Как мне теперь жить?! Скажи?! — Папа… — НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ОТЦОМ! Никогда больше не говори со мной! Я ненавижу тебя! Ненавижу!       Сдавленные мужские рыдания слышатся в трубку. Короткие гудки. Наталья уже почти не может плакать. За прошедшие сутки она выплакала, кажется, все слезы. Ее голос охрип, под глазами залегли круги, а в голове лишь одно желание — выброситься из окна. Но не хватает духа. Упав на колени рядом с кроватью, на которой лежит Юрий, она снова захлебывается в рыданиях. Держа теплую ладонь того, кто лишь двадцать часов назад был ее сыном. А теперь, согласно словам врачей, превратился практически в растение. «Смерть мозга». Подтверждена официально несколькими специалистами. А это значит — Юрий не вернется. Он не откроет глаза, никогда не очнется. Даже дышать сейчас не может без помощи аппаратов. Целая куча приборов поддерживает жизнь в израненном, изломанном теле, заставляя сердце биться вопреки закону природы. — Я не верю… не верю… Мой мальчик…       Ей так сильно хочется умереть вместо него. Она отдала бы что угодно, чтобы вернуться на сутки назад, и ничего этого не было. Пускай бы Юрий ненавидел ее, злился, оскорблял. Только был жив.       На ее плечо кто-то мягко кладет ладонь. Подняв голову, кажущуюся сейчас неимоверно тяжелой, Наталья покрасневшими глазами смотрит на стоящего рядом доктора с планшетом в руке. Он обращается к ней, помогает встать с колен и говорит-говорит-говорит. А в ее ушах звон. И вроде она слышит каждое слово. Но из всего сказанного в мозге остается только одно. Оно стучит по черепу изнутри снова. И снова. И снова.       «Спасти. Спасти. Спасти».       Только ночью она решается и дрожащей рукой подписывает бумаги. Сердце Юрия будет биться. Но никто, кроме нее, из тех, кто был знаком с ее сыном, не узнает об этом. *** — Доброе утро, дорогой.       Голова болит очень сильно, и в висках давит. Даже смотреть пока что трудновато, перед глазами мутно, но все же удается различить сидящую у его постели мать. Он не может говорить — еще очень слаб, ведь только-только очнулся после операции. Неужели всё почти закончилось, и предстоящие трудности будут казаться пустяком по сравнению с тем, что было раньше?       В его груди теперь бьется новое сердце. Здоровое, которое позволит ему жить дальше. Кто знает, сколько лет пройдет, но всё же…       С возвращением в сознание постепенно и мозг начинает работать в нормальном режиме, заставляя задумываться о многих вещах, порождая все новые и новые вопросы, поводы для размышлений. Но только одно беспокоит Алана сейчас больше всего: он получил шанс на жизнь, а кто-то другой этой жизни лишился. И вроде его вины нет никакой, но отчего же становится так грустно при мысли об этом? — Мама…       Мэри поглаживает его ладонь и качает головой: — Ничего не говори, родной. Мы еще успеем столько всего обсудить, посмеяться вместе. А пока отдыхай.       Поднявшись, она целует его в лоб, проводит мягкой ладонью по темным шелковистым волосам, которые немного отросли за то время, что Алан находился в больнице в ожидании донора. Выпрямившись и тепло улыбнувшись, Мэри идет к дверям. — Я скажу доктору, что ты проснулся.       Разве мог он представить когда-то, что к восемнадцати годам собственное сердце практически откажется служить владельцу, станет хилым и бесполезным настолько, что его придется заменить? — Нет, такое не привиделось бы Алану и в страшном сне, если бы однажды не оказалось страшной и жестокой реальностью. Но всё же, выходит, ему повезло? Ведь так много людей уходят из жизни, не дождавшись того самого донора, который мог бы подарить тот самый шанс, единственный из всех возможных.       Алан закрывает глаза и сейчас даже боится слишком глубоко дышать. Ему кажется, что еще никогда за всю свою жизнь он не был настолько хрупок. Старинная китайская ваза, наверное, в этом сейчас не сравнилась бы с ним.       «Кем бы ты не был, я буду вечно тебе благодарен». ***       В это было невозможно поверить. Виктор не мог и не хотел верить своим глазам. Он всеми силами внутренне противился тому, что пыталось донести до него сознание: Юрия больше нет. Это было похоже на чудовищную шутку, нелепый, кошмарный розыгрыш. Но теперь, когда он стоит посреди большого траурного зала у открытого гроба, глядя на бледное лицо того, с кем виделся меньше месяца назад, Никифорову хотелось кричать. Юра выглядел таким умиротворенным, спокойным и безмятежным. Казалось, что он просто спит. Но этот сон был вечен. — На льду ты был так похож на ангела, — прошептал Виктор, закусывая губу почти до крови, чувствуя, как все лицо становится мокрым от слёз, которые он не может и не хочет сдерживать. — Но ведь это лишь образ. Зачем ты решил стать им в реальности? Да еще и так скоро…       Это казалось полным бредом. Неужели это всё? Виктор больше никогда не сможет улыбнуться, слушая, как Юрий ворчит что-то, косясь в его сторону; не сможет увидеть, как он блестяще исполняет четверные, как препирается с Яковом по поводу новой программы; не увидит, как вспыхивают искорки в зеленых глазах, когда Юрий, ткнув в сторону пятикратного чемпиона пальцем, громогласно заявит, что «японской жратве никогда не сравниться с нормальной русской едой»; не посмеется, увидев, как мальчишка ест кацудон с таким остервенением, словно тот ему личную обиду нанес? — Ты навсегда останешься моим Котёнком…       Ему было невыносимо больно. Но ничего уже не изменить. И от осознания этого становилось еще хуже.       В тот день в Петербурге выпал первый снег. ***       Эти тридцать семь дней казались самыми первыми в жизни, ведь, по сути, наверное, так оно и есть. Начинается новая жизнь, совсем не такая, как прежде. Похожая, но все же иная. Алан чувствовал себя так глупо, делая первые шаги по больничному коридору. И вроде ты знаешь, как это делается, и умеешь. С двух сторон идут отец и мать, в любой момент готовые подхватить тебя, если упадешь. А ведь это вполне возможно, ведь ноги отчего-то дрожат, как будто не свои. Впрочем, ощущение чего-то «не своего» касалось не только их.       В последнюю неделю Алана преследовало стойкое ощущение, что он где-то должен быть, что-то сделать. Хотя парень был абсолютно уверен — ему никуда не нужно. И всё, что он сейчас должен делать — это поправляться, следовать рекомендациям врачей и беречь себя. Странное ощущение не уходило, и каждое утро Алан просыпался с чем-то похожим на чувство вины. Но за что и перед кем?       Сегодня его выписывают. Стоя на крыльце больницы и с наслаждением жмурясь под лучами рассветного солнца, он улыбался. — Даже не верится, что ты, наконец, вернешься домой, — Дэвид поглядел на сына. — Я и сам не могу поверить… — отозвался Алан.       Он вдруг перестал улыбаться и закрыл глаза. По спине пробежали мурашки, и парень ясно ощутил, как по телу пробегает холодок, как от встречного ветра, а обоняние улавливает нечто похожее на морозную свежесть. — Что с тобой, сынок? — всполошилась Мэри, торопливо беря Алана за руку.       Снова открыв глаза, он ободряюще улыбнулся матери. — Всё хорошо. Я просто рад, что, наконец, уйду отсюда. ***       Как будто из книги твоей жизни вырвали страницы. Бесцеремонно, без предупреждения. Те, на которые прежде не особо обращал внимание, но когда утратил, вдруг оказалось, что они были очень важными, и без них история не складывается, становится неинтересной, однообразной и скучной. Такой же, как и тысячи других до этого. А самое паршивое — ты прочёл их мимоходом и теперь не сможешь вернуться к ним, получше вникнуть в смысл, понять, что хотел донести до тебя Автор. Это был единственный экземпляр. Эксклюзивное издание.       Именно Юрий оказался этими важными страницами в книге Виктора. Но он понял это слишком поздно. Все последние дни он провел, как в тумане. Спустя две недели после похорон Плисецкого, Никифоров вместе с Кацуки все же пришел на каток в Ледовый дворец, но даже не надел коньков. Все это время он просто сидел на скамье, уставившись невидящим взглядом куда-то перед собой и просто молча. Юри пытался заниматься, но и у него ничего не вышло. Он просто нарезал круги вдоль бортиков один за другим. Со стороны всё это выглядело, наверное, совершенно по-идиотски, но никого из них это нисколько не беспокоило. Пустота поселилась в душе Виктора. Всеобъемлющая, всепоглощающая, она пожирала его изнутри, не оставляя после себя ничего. Никифоров не знал наверняка, что сейчас чувствовал Кацуки, но понимал — ему тоже тяжело, хоть их отношения с Юрием были далеки от дружеских. — Какой же ты жестокий, Котенок… Наверняка знал, что без тебя будет плохо. И всё равно ушел…