Сердцем с Тобой

      Как сильно Брайсу хотелось сейчас повести себя как капризный ребенок: сесть на пол, закрыть уши руками и повторять ерунду типа «Ла-ла-ла, ничего не слышу!». Но так не получится. И теперь ему приходится сидеть на кровати, молча уставившись на одеяло, хотя, по большому счету, взгляд Алана был расфокусирован. Моральных сил посмотреть на Юрия не было, в отличие от самого Плисецкого, который глядел на парня внимательно, ожидая ответа на поставленный вопрос.       «Ты действительно любишь меня?».       Что он должен ответить? Что сделать для того, чтобы все было как два дня назад, когда Юрий и понятия не имел о чувствах друга? — Что ты хочешь услышать? — глухо пробормотал Брайс, по-прежнему не поднимая глаз.       Чуть нахмурив брови, Плисецкий поджал губу. — Правду.       Время в сочетании с тишиной кажется давящим, напирающим со всех сторон. Каждая секунда — словно час. Тяжело и как-то устало вздохнув, Алан закрыл глаза: — Пожалуйста, не проси меня. Давай забудем о том, что я наговорил тогда? Пусть все будет как раньше. Я… я не хочу отвечать на этот вопрос…       Бывший фигурист громко фыркнул: — Да, по идее, ты на него уже ответил. Я просто хочу, чтобы сказал это, глядя мне в лицо.       Эти глаза. Алан в который раз поймал себя на том, что тонет в их изумрудной глубине, как в пучине болота. Они так красивы, но этот взгляд сейчас колючий, невыносимый. — Тебе станет от этого легче? — А тебе? — парировал Юрий. — Разве нам обоим не полегчает, если мы все проясним?       Новый шумный вздох. И сердце забилось еще чуточку быстрее. — Да. Меня угораздило влюбиться… — Пальцы сами собой сжались в кулаки, и ногти впились в кожу на ладонях. — Я действительно люблю тебя…       Он не знал, какой реакции ждать от своего призрачного друга. Но боялся, что этот самый друг таковым быть перестанет. Все изменилось, сломалось к чертовой матери из-за одной несчастной фразы. А теперь вот он еще и признался в любви. И кому?! — Парню, которого, в добавок, уже три месяца как нет в числе живых людей!       Тихо. Долго. Слишком долго. — Как же сильно ты не любишь самого себя, оказывается…       Этот голос звучит с горечью. Задумчиво, негромко, даже с сожалением. Алан поднял голову, удивленно посмотрев в глаза Юрия, и тот усмехнулся, улыбнувшись уголком губ. — Чего пялишься, бриташка? Разве сам этого до сих пор не понял?       Брайс промолчал. — Просишь все забыть, готов засунуть свои чувства куда подальше… — Плисецкий хмыкнул. — Тебе самого себя совсем не жаль?       Алан понимал все меньше. К чему он ведет вообще? — А что я, по-твоему, должен делать? — теперь уже сам Брайс горько усмехнулся. — Мне надеяться не на что, как ни крути. Лучше будет забыть. Или хотя бы сделать вид. Я хочу только, чтобы ты и дальше был в моей жизни. Не важно, в каком качестве…       Плисецкий задрал голову к потолку, закрыв глаза. — Какой же ты тупой, господи-боже…       И что он должен на это ответить? Алан молча ждал хоть какого-то пояснения. — Ты с чего вообще решил, что я уходить собрался?       Брайс почему-то почувствовал себя идиотом. Впрочем, не в первый раз. — Я… Мне показалось, после тех слов находиться рядом со мной тебе будет, по меньшей мере, некомфортно...       Звонкий смех разлетелся по палате. Юрий прикрыл рот ладонью, а потом весело поглядел на друга. — Да мне с тобой с первого дня некомфортно, потому что ты душный тупица. И ничего, как-то живу. Тьфу, блять!.. Короче, существую рядом. — Очень смешно, — буркнул Брайс. — Я старался, — оскалился в улыбке бывший фигурист.       В палате снова воцарилась тишина. — Ты можешь воспринимать все произошедшее как угодно, — глухо произнес Алан, вновь опустив голову, закрывая глаза и шумно выдыхая. — Но, пожалуйста, давай хотя бы постараемся, чтобы все стало как раньше? Я… я не хочу разрушать то, что было. Пусть мы знакомы очень мало, но это время, события, наша дружба… Я очень дорожу всем, что сложилось между нами.       Как прежде уже не будет. Они оба это знали. Хотя, конечно, можно притвориться, вот только… стоит ли? — Плисецкий задумчиво закусил губу. Он не мог ответить на этот вопрос даже самому себе. Друга угораздило влюбиться в него. Как реагировать, что делать, что говорить? И самое важное — что сам Юрий чувствует по отношению к Алану? Вроде бы никогда никаких «особенных» мыслей в голове не возникало. Выходит, Брайс ему только друг, и ничего больше? Какая же дебильная ситуация… — Хорошо. Если тебе так будет легче…       Друг смотрит на него почти с благодарностью. Вот только почему самому Юрию так погано от своих же слов?

***

      Не сговариваясь, они старались не встречаться взглядами, как можно меньше разговаривать друг с другом, даже находиться в одной локации только по мере необходимости. Никто из них — ни Юри, ни Виктор, - не мог понять, что за чувства буквально выжигают изнутри. Обида, злость? — нет, не похоже. Это что-то иное. Все было понятно и непонятно одновременно. Разве они узнали что-то новое друг о друге? — нет. Разве Виктор не подозревал о том, какие чувства к нему испытывает подопечный? — Никифоров мог вести себя неразумно порой, но, по сути своей, идиотом он не был. И уже давно догадывался без всяких слов, что отношение Юри к нему давно перешагнуло черту простого уважения, почитания, даже фанатизма. Это было сложно не заметить. Что и говорить, Виктор сам вольно и невольно провоцировал робкого японца на проявление этих самых чувств. На то были разные причины, только вот что при этом ощущал сам Никифоров? Были ли чувства Кацуки взаимны, или все это просто игра, умелая манипуляция? — Виктор не мог сказать однозначно. Но оставлять вопрос открытым никак нельзя. Нужно что-то решать, хотя бы попытаться разобраться. А как это сделать, если сам в себе не можешь разложить все по полочкам? — Юри?       Кацуки, заваривавший чай, от неожиданности вздрогнул и как будто даже со страхом взглянул, обернувшись, на стоящего в дверном проеме тренера. Никифоров попытался ободряюще улыбнуться. Вышло не очень убедительно. — Да? — это прозвучало как просьба не бить. — Мне кажется, мы оба ведем себя… не особо правильно… — А можно было начать разговор еще более по-идиотски? Виктор потер двумя пальцами переносицу, шумно выдыхая. — Наверное, нам стоит многое сказать друг другу.       Сердце в груди Кацуки замерло на добрых три секунды. В горле застрял неприятный комок. Да уж… Идиотское начало разговора, который обещает быть не менее идиотским. Но, похоже, его никак не избежать. Юри коротко кивнул. — Да, пожалуй…       Виктор прошел на кухню и уселся за стол. Помедлив, японец последовал его примеру, усаживаясь напротив. По-прежнему стараясь не особо часто смотреть в глаза Никифорова, Кацуки обхватил кружку с чаем ладонями, хоть напиток и был достаточно горячим. Проследив за действиями Юри взглядом, пятикратный чемпион, поджав губу, помолчал немного, поняв, что в основном диалог придется выстраивать ему. Что же… — Мы с тобой через многое прошли вместе и за то время, что знакомы друг с другом, очень сблизились… — Черт, как же это сложно! — Думаю, нам обоим понятно, что наши отношения намного превосходят дружеские, приятельские, тренерско-ученические и тому подобные…       Если бы неловкость можно было перевести в денежный эквивалент, сейчас Виктор, не напрягаясь, заткнул за пояс какого-нибудь Илона Маска. — Мы взрослые люди, и притворяться, что не замечаем… эмм… особенностей нашего отношения друг к другу было бы глупо.       Это вступление. Такое корявое, затянутое, звучащее просто ужасно. Юри сильнее прижал пальцы к горячей кружке. Да, обжигает, но так было как будто легче — сосредоточить неприятные ощущения на пальцах, и, может, внутренняя боль покажется пустяком хотя бы на время. — Перестань.       Виктор удивленно приподнял брови. В голове резко опустело. Юри смотрит на него исподлобья, и по спине чемпиона пробежали мурашки. Стало не по себе. — К черту всю эту дипломатию, — глаза Юри быстро наполняются слезами. — Я просто скажу прямо. Мне стоило сделать это очень давно, но не хватало духа.       Кто этот незнакомец? Куда делся робкий Поросеночек? — Виктор хлопал ресницами, даже задержав дыхание на несколько секунд, но внимательно слушал. — Я тебя люблю. Долго не решался признаться в этом не то что тебе — даже самому себе. Но у меня больше нет сил молчать. И раз уж ты решил, что мы должны объясниться — пусть будет так. Только мы оба знаем, что это ничего не изменит.       Никифоров поджал губу. Сказать было нечего, ведь он понимал - Кацуки прав. Однако, спустить всё на тормозах не получится. Виктор сам начал этот разговор, а значит, придется отвечать. Но что сказать? Что он тоже любит Юри? Что у него нет никаких чувств к Плисецкому, несмотря на то, что тот уже четвертый месяц как мертв? В голове все перемешалось, словно все мысли кто-то закинул в невидимый блендер. Никифоров почти виновато взглянул на японца, шумно выдохнув. - Это моя вина. Я был слишком легкомысленным и, сам того не ведая, заставил тебя полюбить меня, но... Скажи, Юри, какая она - твоя любовь? Уверен ли ты, что любишь Виктора Никифорова как человека, или тебе нужен идол, образ, который нарисован в твоей голове?       Кацуки, услышав это, скривился. Что несет его собеседник? Слишком напоминает попытку выкрутиться из ситуации. Внутри начинало разгораться пламя обиды и злости. Неужели Виктор ставит его чувства под сомнения?! - Как ты можешь?... Ведь я... я...       Кажется, что в легких не хватает воздуха. - Я готов отдать тебе всё - свое сердце, тело, душу! Я бы отдал за тебя жизнь, если нужно! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня также, как смотришь на него! Но ты...       "Смотришь на него"... Глаза Виктора стали круглыми. Неужели Юри разобрался в чувствах Никифорова быстрее, чем он сам смог это сделать? Но не ошибся ли Кацуки? Не застилает ли его разум простая, обыкновенная ревность?       Виктор склонил голову, глубоко выдыхая, прикрывая глаза и вплетая пальцы в свои волосы. Все окончательно превратилось в абсурд. Со стороны снова слышится голос, наполненный отчаяньем: - Просто скажи, кто я для тебя?!       Он закусывает губу так сильно, что спустя пару секунд ощущает привкус железа на кончике языка. - Я не знаю...

***

      Эта ночь радует своей безоблачностью, полной луной и такими яркими звездами, разглядеть которые не так часто удается в больших городах, где так много света на улицах. Юрий в который раз проводит ночь, гуляя по улицам, сидя на скамейках, заборах, даже перилах моста. Сейчас же также не в первый раз глядит на спутник Земли, слыша изредка шум проезжающих по дороге вдалеке машин. С этими звуками смешивается мерное дыхание спящего в комнате Алана Брайса. В какой- то момент повернув голову в сторону лежащего на кровати, Плисецкий, сам не заметив, с какой-то необыкновенной пристальностью стал всматриваться в лицо друга. Оно выглядело умиротворённым, но Юрию почему-то показалось, что есть в этом выражении некая усталость или даже...печаль? Забравшись с ногами на подоконник, Плисецкий склонил голову к полусогнутым коленям, обвив их руками и закрыл глаза.       "Мне надеяться не на что, как ни крути. Лучше будет забыть".       Нахмурившись, мысленно повторив это голосом Алана, Юрий медленно сжал кулаки. Да, он понимал, как больно было Брайсу сказать такое. Как сам Плисецкий упрекнул его за то, что тот не жалеет себя и пытается отказаться от своих чувств. И только теперь задумался над правильностью сказанных им самим слов. Ведь Алан четко осознает, что ничего не получится. Что они теперь по разные стороны, и, вероятнее всего, Юрий ничего к нему не чувствует, а просто присутствует рядом из-за обстоятельств, которые их связали. И по прошествии времени, быть может, как друг или даже просто приятель. Но почему тогда Плисецкий так сказал? Просто выпалил, не подумав? Сморозил самую обычную глупость, пытаясь как-то поддержать? Или же... давал надежду? Но если так... - Какого хера мне даже после смерти покоя не дают, суки? - раздался тихий шепот в тишине комнаты. Но ответа на этот вопрос, разумеется, никто не дал.       Юрий поднял голову и повернулся, вновь поглядев на спящего Алана. Множество самых разных мыслей спутались в такой клубок, который не распутаешь даже если очень постараешься. Призрачный парень потер двумя пальцами переносицу, пробормотав ворчливо под нос: - Что ж мне так не везет-то? Была бы хоть какая-нибудь красотка с нормальными сиськами, а этот...       Он прекрасно понимал, что Брайс внешне далеко не уродливый парень. Но все-таки, возможны ли чувства к нему, перешагивающие порог дружбы, несмотря на все обстоятельства? - И на этот вопрос Юрий не смог дать себе четкого ответа, чему был, мягко говоря, очень удивлен.       Спрыгнув с подоконника, Плисецкий подошел к креслу возле компьютерного стола и, удобно устроившись на нем, протянул руку, беря смартфон Алана. Теперь это давалось без особого труда, и даже, как ни странно, сенсорный экран воспринимал прикосновения призрачных пальцев, что казалось абсолютно нелогичным. Впрочем, в их ситуации вряд ли речь вообще может идти о какой-либо логике.       Проведя пальцем по экрану, разблокировав его, Юрий нажал на значок браузера и, увидев в открывшемся окошечке большое количество вкладок, а главное - их названия, чуть запрокинул голову, уставившись в темный потолок. Слишком многие были посвящены самому Плисецкому, касались его так или иначе, и лишь несколько из них не имели отношения к бывшему фигуристу. - Сука... - в голосе смешалось все: боль, усталость, сочувствие, боль.       Надежда Алану была дана, волей или неволей. Вот только действительно ли она ложная? Или может...?       На кровати заворочались, послышался шорох ткани. Юрий развернулся в кресле и увидел, что немного взлохмаченный Брайс сонно уставился на него. - Разбудил чтоли? - коротко усмехнулся Плисецкий, слабо улыбнувшись уголком губ.       Алан отрицательно помотал головой и ответил немного хрипловато: - Нет, я сам проснулся. А ты...?       Он чуть было не спросил "Почему не спишь?", не подумав, но тогда это превратилось бы в издевку, чего хозяин комнаты уж точно не хотел. Алан, не закончив фразу, резко замолчал, отведя азгляд в сторону. Понимая причину этого и вполне догадавшись о том, каким должен был быть вопрос, Плисецкий улыбнулся немного шире, нарочито весело произнеся: - Да ладно, чего как девчонка сразу смущаешься? - Прости, - пробормотал Алан, которому после слов Юрия стало стыдно еще больше. - Я не подумал. - Ого, а ты умеешь?       Они встретились глазами. Брайс понял, что так Плисецкий попытался шуткой сгладить ситуацию, и на задорную хитрую улыбку ответил своей, мягкой и спокойной. - Бывает иногда.       Заметив мобильник, который Юрий все еще сжимал в ладони, Алан глубоко и шумно вздохнул, прикрывая глаза. - Наверное, мне все же стоит чистить браузер хоть иногда...       Плисецкий чуть нахмурился, перестав улыбаться и поджав губу, но промолчал. Воцарилась тишина, которую нарушили лишь пара проехавших по дороге машин. Молчание затягивалось. И вроде каждому из находящихся в комнате было что сказать, но ни один из них не мог начать, подобрать нужные слова. Наконец, Алан все же решился. - Закрой там всё. Я поступаю глупо, не стоит самому себе сыпать соль на ра... - Заткнись.       Округлившимися глазами Брайс смотрел на то, как взирает на него в упор исподлобья друг, словно желая испепелить взглядом, превращая в черный пепел. Рвано выдохнув, Алан уже собирался что-то сказать, но его вновь перебили. И голос этот звучал с нажимом, злостью, словно Брайса обвиняют в страшном преступлении: - Какого черта ты превращаешься в ту японскую свинью? Заразился чтоли? Мямлишь, темы переводишь, пытаешься затолкать собственные чувства в задницу, потому что трясешься над тем что есть. - Но ведь ты согласился. Мы ведь договорились... - Алан почти умоляюще смотрел на Плисецкого, ощутив, как сердце в груди забилось чуть быстрее. - Может и так. Но мы оба знаем, что это не выход, - Юрий приподнял руку, демонстрируя Брайсу смартфон.       Алан сел ровнее на кровати и, опустив голову, тихо и с нотками усталости сказал: - Чего ты от меня хочешь?       Плисецкий поморщился. - Спроси у себя, насколько важны твои чувства. Только отвечай честно, без попыток в это ваше рыцарство или что там в твоей башке засело.       Закрыв глаза, Алан сжал пальцами ткань пододеяльника и прошептал: - Очень важны...       Услышав ответ, Юрий, немного смягчился, и лицо его теперь стало спокойным. Глядя так непривычно мягко на Брайса, он сказал: - Важное нужно защищать, оберегать, стремиться к нему. А ты хочешь превратить его в ничто.       Они снова встретились взглядами. - Я бы хотел делать то, что ты сказал. И оберегать, и защищать, и стремиться быть рядом. Но я не могу ничего из этого. В этом нет смысла...       Чуть ли не швырнув телефон на стол, Юрий поднялся на ноги. Подойдя к кровати Алана, он кивнул на подушку. - Спи давай. А то хуйню какую-то несешь.       Не особо понимая, Брайс все-таки подчинился, ложась. Плисецкий, цокнув языком, слабо пнул кровать, категорично заявив: - Подвинься. - Что? - Двигайся, бриташка. Я на ваших креслах-подоконниках всю жопу отсидел. Хоть одну ночь с комфортом проведу.       Оторопевший Алан смотрел снизу вверх на стоящего Юрия, но, помедлив, сделал так, как сказано. Плисецкий тут же плюхнулся на кровать и, отогнув угол одеяла, нырнул под него, укрываясь. Повернувшись набок и увидев растерянное лицо Брайса, он широко улыбнулся в ответ. - Я там пару вкладок с порнушкой закинул. Их не закрывай.       Пару секунд хлопая глазами и выглядя при этом весьма глупо, Алан с каким-то облегчением выдохнул и засмеялся. - Ладно. Но и ты мои тоже...