Сердцем с Тобой

— Я не пойму, этот упырь седой теперь везде будет таскаться за тобой, как сталкер?       Плисецкий недовольно глядел на входящих в здание бассейна Виктора и Юри, куда сегодня на очередную тренировку явились они с Брайсом. Никифоров, позвонив еще утром и узнав о том, куда Алан идет, по сути, напросился встретиться, хотя и аргументировал это какой-то ерундовой причиной, мол, давно уже не плавал. Отказать у англичанина не вышло, и теперь, поправив спортивную сумку на плече, он ждал своих новых приятелей, «прилипших, как банный лист к жопе» — так классифицировал их Юрий, стоявший чуть позади. Сейчас мальчишка был незрим для всех, кроме Брайса, и еще до встречи с Виктором и Юри попросил парня не говорить им, что он тоже здесь. Алан не особо удивился, но согласился и потому ответить на заданный вопрос Плисецкого не мог, дабы не выдать его присутствия. И если совсем уж честно, Алан не знал, что сказать Юрию, кроме как «Таскается он не за мной, а за тобой». От понимания этого Брайсу становилось тошно, все сильнее в нем зарождалось жгучее желание схватить Никифорова за шкирку, забросить в какой-нибудь самолет и выдворить чемпиона из Лондона к чертовой бабушке. Но как бы то ни было, внешне Алан оставался спокоен, как танк (что стоило ему больших моральных усилий) и сейчас вполне приветливо улыбался двум подошедшим к нему людям. — Привет-привет! — улыбкой Виктора, наверное, можно было заставить упасть в обморок пару-тройку девиц. — Как настроение? Ты сегодня с другом?        Юрий, услышав это, закатил глаза и презрительно фыркнул. Судя по реакции, а точнее, ее отсутствию, ни Никифоров, ни Кацуки бывшего фигуриста не слышали, чему мальчишка был очень рад. Брайс непроизвольно покосился в сторону Плисецкого, но быстро одернул себя и немного натянуто улыбнулся пятикратному чемпиону: — Нет, я сегодня один.       Может, парню показалось, что искорки в глазах Виктора немного померкли, хотя улыбаться он не перестал. — Жаль…       Брайс кивнул и, неловко потоптавшись на месте, сделал пригласительный жест. — Ну что, идем?       Компания направилась в сторону раздевалок. Юрий же, не торопясь следовать за ними и идя медленнее всех, сверлил спину Никифорова таким взглядом, словно прикидывал, как бы получше ее расчленить, чтобы всё уместилось в адском котле. Алан это заметил, но снова сделал вид, что ничего не происходит. Плевать. Он просто пришел на тренировку. — Красота-а-а-а…       Виктор плыл по соседней с Аланом дорожке, и выражение лица чемпиона было таким, словно он мечтал посетить бассейн, как минимум, лет пять. Брайс в ответ лишь улыбнулся и поглядел налево: по бортику, сунув руки в карманы куртки, зыркая аки коршун на свою добычу, шагал Юрий. Перед тем, как Алан погрузился в воду, Плисецкий буркнул, мол, будет просто следить за ним, «чтоб камушком на дно не пошел», но парень не особо поверил в эту версию, хотя, теперь уже по привычке, ничего не сказал. На душе стало как-то гадко, Брайсу вдруг захотелось оказаться в любом месте на планете, лишь бы только в полном одиночестве. Он то и дело хмурился, но продолжал заплыв, выполняя поставленную дневную норму нагрузки. Кацуки, который был на третьей дорожке, удивил и Алана, и Виктора, неожиданно показав отличные навыки пловца, не только не отставая от них, но и значительно обгоняя, уже возвращаясь обратно. Правда, зачем он так сильно напрягался, никто не понял. «Выебнуться решила свинья», — постановил Юрий. Брайс, как ни странно, мысленно был с ним согласен. Неужели японец пытается произвести впечатление? Но почему, на кого? — У Алана была догадка на сей счет, и он, не удержавшись, фыркнул. Никифоров, поглядев на англичанина, подумал, что тому просто попала в нос вода.       Мышцы начинали поднывать. Брайс решил, что, пожалуй, пора бы закругляться. Юри покинул бассейн раньше всех и отправился в раздевалку, все это время хмуро глядя в пол. Ни Виктор, ни Алан не поняли причину такого поведения, но докапываться до японца никто не стал. Судя по лицу Плисецкого, тот тоже был в абсолютном неведении на этот счет.       На ходу вытирая мягким полотенцем шею и потянув на себя дверь раздевалки, Брайс вошел в помещение. Юрий проскользнул следом. Там не было никого, кроме Юри. Он сидел на скамье, склонив голову, и взгляд его был пустым, каким-то стеклянным. Здесь что-то не так… — Юри? — поколебавшись, негромко позвал Алан, чуть сильнее сжав пальцами полотенце. Плисецкий рядом прищурился, хмуро уставившись на Кацуки, но пока молчал.       Тишина затянулась, становясь практически неприличной. Медленно подняв голову и глядя в стену напротив, Кацуки произнес хриплым полушепотом: — Что? — Ты в порядке? — Брайс сделал несколько несмелых шагов вперед. Юрий, сунув руки в карманы, остался стоять на месте.       Раздался шумный рваный вздох, слабым эхом отразившись от стен. — Я не знаю… — глаза Юри стали наполняться слезами, он громко всхлипнул, и костяшки его пальцев, которыми японец сжимал свое полотенце, побелели от напряжения. — Наверное, нет…       В сложившейся ситуации Алан мог бы сказать тоже самое, но вместо этого выдал: — Если тебя что-то беспокоит, можешь рассказать мне. Что случилось?       Кацуки вскинулся, резко поворачивая голову в сторону Брайса, и почти истерически выплюнул дрогнувшим голосом, тональность которого становилась все более высокой с каждым произнесенным словом: — Случилось?! — О, да, да, случилось! — он снова быстро и рвано выдохнул. — Случился ты! И Юрий, который даже после смерти не дает другим покоя!       Плисецкий, услышав это, заскрипел зубами, сжав кулаки в карманах. Он хотел было выдать что-то в ответ. И хотя Юрий знал — сейчас его не видят, не слышат и уж точно не спрашивают, обида захлестнула с головой. Что несет эта свинья, в чем смеет его упрекать?! — Ах ты!..       Он не успел закончить фразу, как японец вскочил на ноги и, ткнув пальцем в сторону Брайса, шагнул к нему. — Думаешь, я злой и никчемный? — Как угодно! Я никогда не хотел для Юрия ничего плохого, и мне действительно было жаль его! Но… — по побледневшим щекам потекли слезы, вычерчивая тонкие дорожки одну за одной, — я не могу не жалеть себя самого… — Не понимаю, — Алан нахмурился, — причем здесь Юрий? Что такого он тебе сделал? — Неужели ты не видишь? — прошептал Кацуки, отбрасывая полотенце на скамейку. — Виктор который день таскается за тобой. А все это только потому, что он хочет быть рядом с Юрием! И я… я превратился для него в пустое место! Если раньше еще мог на что-то надеяться, то теперь… Теперь не Юрий для него стал невидимым, а я!       Отступив на шаг назад, Кацуки закрыл лицо ладонями, слегка согнувшись и запуская кончики пальцев в свои мокрые волосы. Внутри Алана все сдавило от жалости, сострадания и… понимания. Ведь он, по сути, находится в том же положении, что и Юри для Виктора. Он сам не нужен Юрию. Плисецкий рядом с ним только потому, что в груди Брайса бьется сердце, когда-то принадлежавшее ему. Если б Юрий мог уйти, то сделал бы это? — Алан не был уверен, что хочет знать ответ на незаданный вслух вопрос.       В раздевалке все громче слышались всхлипывания Кацуки. Брайс стоял, как истукан, не в силах подобрать подходящие ситуации слова. Происходящее выглядело как сцена из спектакля Театра Абсурда. — Все такой же рохля, — проскрипел Плисецкий, и Алан просто не смог не повернуться в сторону призрачного друга. — Только и может, что ныть, ныть, ныть! Даже теперь, когда я подох, он в своих сраных комплексах умудрился обвинить меня! Как будто мне хотелось, чтобы все было именно так… ДА ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ЗНАТЬ ОБО МНЕ?! О МОИХ ЧУВСТВАХ И ЖЕЛАНИЯХ?!       Мальчишеский крик оттолкнулся от стен. Юри замер, убирая ладони от лица, глядя округлившимися глазами в сторону Плисецкого, и снова сделал два шага назад, едва не свалившись на задницу. — Ты здесь… — прошептал он пересохшими губами. — Всё это время был здесь и слышал мои слова… — А что? — Юрий недобро оскалился, напротив, надвигаясь на японца. — Уже в трусы навалил? Способен только за спиной говорить о других? — Ну так собери яйца в кулак и скажи всё мне в лицо, разрешаю! Скажи, как жалеешь о том, что я не исчез окончательно, просто по-тихой не сдох! Скажи! — Я не хотел такого!.. — испуг на лице Кацуки выражался ясно и четко, переходя в ужас. — Все совсем не так! — Да ладно?! — Плисецкий выглядел как палач, с удовольствием пытающий свою жертву. — А как?! Как на самом деле?! — ЗАМОЛЧИ!       Юрий обернулся. Алан еще никогда не смотрел на него так. Это было нечто новое, но что именно, Плисецкий понять не мог. — Прекратите оба сейчас же! Как вы можете обвинять друг друга в таких ужасных вещах?! — Брайса буквально трясло то ли от напряжения, то ли от прохлады в помещении. — Вы…       Дверь раздевалки распахнулась. Мурлыкая какую-то песенку себе под нос, Виктор Никифоров вошел в комнату и, обведя взглядом пространство вокруг, замер. Теперь они с Юрием смотрели друг другу прямо в глаза. — Забирай, — отчеканил Плисецкий, вкладывая в сказанное всю обиду и ненависть, что скопились за все время. — Забирай свою ебучую свинью и проваливай. Из города. Из страны. Из моей жизни, — он криво ухмыльнулся. — Ах, да… Я ведь сдох. Как бы это не называлось теперь, свалите нахуй. Оставьте меня в покое… — Юрий… — большие голубые глаза напротив него смотрели ошарашенно. — Думаешь, больно тебе одному? — наполненный болью голос Алана вновь послышался справа от Плисецкого. — Или просто решил, что им не настолько плохо, как тебе?       Юрий уже было открыл рот, собираясь ответить, но Брайс жестом остановил его, давая понять, что не закончил свою мысль. — Мы не можем и не должны сравнивать нашу боль. Она просто есть. Боль оттого, что тот, кто дорог, тебя не замечает. Боль того, кто жалеет об упущенных моментах. Боль того, кто многое не прожил. И боль того, кто долго не проживет, но умудрился влюбиться в подарившего ему еще несколько лет жизни… Нам всем больно. Не только тебе. Так что не смей… не смей…       Алану вдруг показалось, воздух в комнате резко исчез, и черная пелена, похожая на дым, стала заволакивать все вокруг. Под ребрами защемило, на губах почувствовался солоноватый привкус железа — кровь из носа тонкой струйкой стекала вниз к подбородку. Ноги подкашивались, словно по щелчку всё тело ослабело, не в состоянии больше поддерживать вертикальное состояние. — Брайс? БРАЙС!       Это все, что он успел услышать. И тьма поглотила его.

***

— Господи-боже, ты улыбаешься, или это просто рожу от инсульта перекосило?       Чей-то голос звучит совсем не громко, но сейчас кажется, будто прямо возле уха кто-то бьет кувалдой по медной трубе. Как же гудит в голове, просто кошмар. Темно. Надо бы открыть глаза, но так не хочется. Веки и в самом деле настолько тяжелые? — Если б у меня была такая огромная жопа, я бы повесился.       Это точно знакомый голос. Только смысл произнесенных фраз какой-то странный. О чем он говорит? — Надо все-таки посмотреть…       Приятный вечерний свет проливается из окна слева. Брайсу всегда нравилось это время перед закатом, когда все внутри заполняет чувство уюта и тепла, хочется найти местечко поудобнее чтобы усесться с кружкой любимого напитка, глядя на линию горизонта, провожая солнце. Похоже, сейчас примерно такой момент. Вот только локация не самая лучшая — больничная палата. И вместо него, Алана, солнце провожает мальчишка, устроившийся на подоконнике, как большой кот. Хотя, похоже, на происходящее за стеклом ему глубоко плевать — парнишка пялится в экран мобильника. «Он опять его спёр». — Только не говори, что смотришь порно, — Брайс очень слабо улыбнулся. Собственный голос звучит как чужой — хриплый, низковатый. Хочется прокашляться.       Парнишка приподнял голову, отрываясь от экрана телефона, и поглядел на лежащего в кровати. — А ты попробуй запрети мне, — отозвался он с ехидной улыбочкой.       Алан коротко усмехнулся. Плисецкий повернулся, усаживаясь ровно и свешивая ноги с подоконника. — Очухался, сэр Бриташка?       Ну что за идиотское прозвище? — А ты как будто не рад?       Юрий громко цокнул языком. — Поговори мне еще.       Какая-то неловкость ощущалась чуть ли не физически, и оба парня, не сговариваясь, старательно избегали смотреть друг другу в глаза. Надо сказать хоть что-нибудь. Но что? С чего начать? И кто это сделает первым? — Я… Сколько времени я здесь?       Плисецкий повел плечом, обводя взглядом прикроватную тумбочку. — Второй день.       Неужели Юрий больше суток проторчал тут? Или пришел только недавно? Алан приподнял немного дрожащую руку и прокашлялся в кулак. Что-то не особо клеится беседа, мда уж… — И насколько все плохо?       Нашел, что спросить. Молодец. Поджав губу, Плисецкий покосился на Брайса. — Ну… поживешь еще маленько. Но это не точно, — он усмехнулся. — Да вы шутник, сэр. — Спасибо, сэр.       В палате вновь воцарилось молчание. Алан мысленно перебирал все, что помнил до потери сознания, и понимал, что очень хочет вырезать тот день из своей биографии. Как теперь вести себя в присутствии Юрия? Делать вид, что ничего не было? — Так не получится. Слишком много произошло, и это было настолько важным для всех участников произошедшего, что стереть такое из памяти попросту невозможно. Сказанного не воротишь. А так хотелось бы… — Юрий… — все же придется когда-нибудь начать этот разговор. — По поводу произошедшего в раздевалке… То, что я наговорил тогда…       Брайс повернул голову к своему посетителю. Их глаза встретились, и Плисецкий криво улыбнулся уголком губ: — Хочешь взять свои слова обратно? — Ну попробуй. Интересно послушать, что ты там промяукаешь.       Алану как будто дали мощный подзатыльник. Все слова в один момент застряли в горле, где и так уже немного першило. Чувство вины заставило Брайса растерять остатки решимости. Хотя в чем он, по сути, виноват? — Так и думал, — Юрий тряхнул головой, не дождавшись ответа. — Хорошо. Давай я просто спрошу, а ты просто ответишь?       Сердце Алана, похоже, решило, что надо бы перекачивать кровь чуточку быстрее. — Ты действительно любишь меня?