После титров

      Это даже не чувство вины. То, что сейчас медленно и так болезненно, словно кислота, разъедает его мозг, сердце и душу сложно охарактеризовать.       Чувство ненависти к самому себе сжимает горло невидимыми тисками, перекрывая доступ кислороду. Вонзается в сердце металлическими, острыми шипами.       Больно.       Больно? Тогда представь хотя бы на мгновение, как больно ей. Представь, как это ты теряешь кого-то из своей семьи. Сестру. Парабатая. Брата. Родителей.       Алек шумно вдыхает сквозь зубы, стискивая челюсти, и смотрит в ночное небо. Чёрное полотно простирается над головой сумеречного охотника, и не видно ни одной звезды, которая может хотя бы немного разбавить мрачность небосклона. Кажется, что эта безграничная небесная тьма медленно надвигается на него, давит на плечи, заставляя почувствовать головокружение и слабость в коленях. Алек оступается и почти падает, но в последний момент цепляется дрожащими руками за какую-то ржавую, холодную железку.       Ноги не слушаются. Всё тело не слушается потому, что разум застилает пелена, и мысли мечутся, путаются друг с другом, а вокруг стоит почти материальный звон, от которого хочется упасть на колени, закрыв уши ладонями, и кричать так громко, лишь бы не слышать собственные мысли. Не слышать слова Клэри, пропитанные ядом, болью и ненавистью.       Убийца.       Грешник.       Не достоин больше жить в этом мире!       Не достоин. И хочется кричать, но в горле стоит ком, который не сглотнуть. Алек пытается сделать вдох, но тот получается какой-то рваный, хриплый. Словно последний.       Ветер безжалостно развевает полы пиджака нефилима, но Лайтвуд не чувствует этого холода потому, что сам напоминает ледяную глыбу. Всё его тело — сплошной камень, и приходится приложить титанические усилия лишь для того, чтобы сделать крошечный шаг. Ещё один. Ещё. И вот он. Обрыв.       Глаза начинает щипать, и охотник смаргивает подступившие слёзы. Горло сжимает всё сильнее, и уже начинает кружиться голова от недостатка воздуха в лёгких. Пульс бьёт по вискам, давление повышается, что, кажется, черепная коробка сейчас не выдержит такого напряжения и просто взорвётся.       Пожалуйста, можно? Можно всё забыть, будто страшный сон? Отмотать время назад. Всего лишь тридцать секунд, двадцать. Пожалуйста.       Лайтвуд с ненавистью смотрит на свои дрожащие руки и понимает, что до сих пор чувствует липкую, горячую кровь на ладонях. Слышит металлический, насыщенный запах, отдающий солёным привкусом на кончике языка, от которого хочется нагнуться и тщательно прочистить свой желудок.       Алек часто сглатывает, хватая попеременно ртом холодный воздух, морщится, жмурится, качает головой из стороны в сторону, сжимая кулаки. Старается выгнать из своего сознания воспоминания, но эти чёртовы картинки так и маячат перед глазами, разрушая разум ещё сильнее. Сознание мечется испуганным маленьким зверьком во тьме, стараясь вырваться на свет, вот только все попытки тщетны. Не было этого света никогда, никогда и не будет.       Стоп.       Нефилим резко распахивает глаза и переводит взгляд вниз. Тридцать этажей, и вот она — свобода. Свобода от ночных кошмаров, из-за которых просыпаешься, стискивая челюсти до скрежета зубов. Свобода от постоянного желания сдохнуть, когда смотришь в эти большие, зелёные глаза. Свобода от ненависти. Свобода от всего. Свобода от самого себя.       Эгоистично, да. Но сил терпеть, чувствовать больше нет.       Вздохнув полной грудью, Алек тихо читает молитву. Слов не разобрать, лишь губы едва заметно двигаются, позволяя тихому шёпоту раствориться в ночном пространстве. С каждой секундой дыхание постепенно выравнивается, сердце перестаёт стучать столь быстро, возвращаясь к своему привычному ритму. Наступает полная тишина.       Не слышно гула машин. Не слышно огромного, шумного, сияющего в своём великолепии и изобилии цветов Бруклина. Нет ничего, кроме решимости и последних секунд жизни.       Перед глазами начинают мелькать воспоминания. Первые шаги Изабель, первая руна, знакомство с Джейсом, рождение Макса, первая охота, первая влюблённость, которая оказалась лишь мнимым увлечением, первая встреча с…       Магнус.       Алек сжимает веки до белых пятен перед глазами и шёпотом просит прощения у каждого. У каждого человека, которого любит всем сердцем.       Прости.       Прости.       Прости…       Он считает последние секунды, сжимает кулаки. Вздох. Последний и почти свободный. Он готов. И…       — Алек.       Чёрт бы тебя побрал.       Почему столько боли и страха в голосе? Он не достоин этого, не достоин! Его не должны любить, не должны так оберегать и заботиться. Выгнать из института, лишить звания и рун, лишить жизни, но сердце сжимается так отчаянно, так болезненно, когда мягкий голос колдуна проникает в израненную душу, что слёзы столь чистые в своей невинности, но такие обжигающие срываются с чёрных ресниц. Сердце отчаянно просит любви, тянется к этому пылающему костру страсти, но мозг разрывает канат, связывающий две одинокие души. Совесть жёстко наступает на горло, пригвоздив к земле.       — Уйди, прошу.       Шепчет потому, что на большее не хватает сил. Его опять трясёт, он задыхается этим миром, этой болью, которая острыми когтями вонзается в плоть, разрывая её на маленькие части.       — Александр, прошу тебя.       Охотник слышит, как тихо и медленно ступает Магнус, пытаясь подобраться к нему ближе. Боится сделать лишний шаг, чтобы не спугнуть, и в душе Алека начинает зарождаться сомнение.       Нет.       Он должен это сделать. Избавить мир от очередного зла. Опасности.       — Это не так, — тихо произносит маг, и голос его уже рядом. Алек практически ощущает присутствие Магнуса каждой клеточкой тела.       — Пожалуйста, — почти мольба, граничащая с рыданием. Голос хрипит, срывается на последнем слоге, и колени опять начинают слабеть. Алек чувствует, что его тело охватывает крупная дрожь, и город перед ним начинает терять свои очертания.       Нефилим пропускает тот момент, когда Магнус аккуратно обхватывает пальцами его запястье, резко притягивая к себе. Лишь мгновение, и он уже в тёплых, крепких объятиях, которые точно не позволят сделать ему в ближайшее время малейший шаг в сторону.       Он чувствует, как магия аккуратно, ненавязчиво проникает в его тело, укачивая, расслабляя, словно какой-то наркотик, и Алек рвано выдыхает, мгновенно обмякая в сильных руках Магнуса.       — Ты не должен этого делать.       — Должен, — шёпот мага такой горячий, обжигающий висок. Они медленно оседают, даже не замечая холод, исходящий от поверхности крыши высотки. Бейн медленно проводит дрожащими пальцами по широкой, такой сильной спине охотника, чья душа столь хрупка и чиста, словно хрусталь. Боишься лишний раз посмотреть, пройти рядом — разобьётся же.       Алек, словно сквозь вату, слышит, как быстро бьётся сердце в груди мага. Не сдерживаясь, прячет своё лицо в мягкой ткани его пиджака, и Магнус даже через слои одежды чувствует горячую влагу на своей груди.       — Мой прекрасный, бедный ангел.       Любовь способна убить тебя. Убить морально, сжигая, разрезая острыми ножницами душу. До криков в ночи. До слёз, которые обжигают щёки.       Любовь способна свести тебя с ума. До красной пелены перед глазами.       Но любовь способна и спасти тебя. Заботливо, нежно укутать своим теплом, которое даже сквозь толстые ментальные стены пробьётся в твоё сердце, осядет там и заставит жить.       Жить, если хочется плакать.       Жить, даже если другие желают твоей смерти.       Жить, даже если желаешь смерти сам себе.       Алек в последний раз вздрагивает и, выдохнув, закрывает глаза.       Сегодня у него ещё есть силы бороться.