После титров

      — Алек!       — Отчёт на стол, спасибо. Можешь идти.       — Алек, подожди…       — Что? Нашли Моргенштернов?       — Нет, но…       — Тогда позже. Прости, занят. Зайдёшь через час ко мне, окей? — хлопает по плечу, даже не посмотрев в глаза, и вновь скрывается за очередным поворотом.       Не спать. Только не спать. Не закрывать глаза — самая главная установка. Стоит лишь опустить веки, как мгновенно появляется фантомная ладонь на щеке, дарящая ложное спокойствие. Обманчивую лёгкость, стоит лишь ощутить оглаживающий скулу большой палец. И всё. Обратно уже не выбраться.       Именно поэтому Алек обновляет руны в сотый раз за день, встряхивает упрямо головой и сжимает в кулаке клинок, полагаясь на нефилимский слух, — очередная вылазка на вспышки демонической активности.       Рейды, руководство поисковыми отрядами, битые часы за картами и книгами. Александр врезается плечами в косяки, стены, но всё же стоит на ногах и не закрывает глаза больше, чем на секунду. Иначе уснёт. Иначе почувствует всё вновь.       Изабель хватает за руку, пытается выяснить что-то, впивается ногтями в плечо, но Алек лишь аккуратно обхватывает пальцами тонкое запястье, отстраняет от себя и вновь закрывается в своём кабинете. Опускается с тяжёлым вздохом в кресло, смотрит на массивный стол и морщится болезненно. Воспоминания слишком чёткие, слишком яркие. Не удержать.       Пальцы сжимаются в кулаки, оставляя следы-полумесяцы на бледной коже, а зубы цепляются за нижнюю губу, раздирая её в кровь, в месиво.       Алек тихо выдыхает и запрокидывает голову на спинку кресла, ощущая ноющую боль в районе сердца. Думал, что уже привык, даже почти не замечает её, но стоит хотя бы на секунду остаться со своими мыслями… на секунду вспомнить, почувствовать, как тяжесть утраты сносит с ног. Погружает с головой в эту обжигающую боль, от которой дыхание перехватывает, а в глазах и переносице начинает нестерпимо щипать.       Алек слышал сотни раз о том, что первая, настоящая первая любовь, всегда приносит максимальную боль. Но он даже не представлял, что будет так плохо. Настолько больно, что отчаянно хочешь схватить нож со стола и вырезать им собственное сердце, бросив его под ноги. Растоптать безжалостно ботинками, чтобы эта тварь больше так не скулила. Не рыдала. Не скучала.       Алек чувствует, что медленно гаснет. Задыхается, что неудивительно. Воздух ему перекрыли ещё тогда, в коридоре, стоило дверями лифта закрыться. Он видел их смутно, как и лицо Магнуса. Непривычная полупрозрачная пелена затмила на несколько мгновений зрение, помешав сознанию полностью отключиться от агонии. Несказанное Магнусом «прощай» кажется персональным кругом ада, когда яркие языки огня топят плоть, облизывая обугленные кости.       Лайтвуд поднимается на ноги и почти падает обратно, но успевает ухватиться за ручку кресла. Перед глазами мир кружится и теряет свои очертания, заставляя потянуться пальцами к стило.       На коже почти не осталось свободного места. Алек шипит сквозь стиснутые зубы, ощущая жжение очередной руны, а затем моргает, восстанавливая зрение. Так-то лучше.       Проходит почти неделя, и однажды Алеку даже удаётся уснуть. Вот только Джейс ощущает удушающую боль во всей грудной клетке и срывается мгновенно в комнату своего парабатая, находя его там смертельно бледным.       По Институту ползут слухи и сплетни, которые распространяются мерзким, липким чёрным дымом по стенам и полу. Алек их не слышит. Алеку, откровенно говоря, плевать. Но этот дым обволакивает всё семейство Лайтвуд, заставляя задыхаться и обороняться. Иззи скалится озлобленно, потирая пальцами свой серебряный браслет-хлыст, угрожая сломать все кости тому, кто собирается отпустить очередную колкость в сторону её старшего брата. Джейс стоит позади, скрестив грозно руки на груди, и лишь одним взглядом подписывается под каждым словом сводной сестры.       Но когда чёрный смог врезается в спину Мариз, всё летит к чертям. Во всяком случае, для Алека.       Мариз находит своего сына в тренажёрном зале и поджимает губы, замечая сбитые в кровь кулаки.       Каждый удар — стрела, разрезающая отточенным движением воздух. Правой, левой, поворот, правой, левой, подсечка, прыжок с махом ногой, правой, подсечка и вновь прямая спина. По кожаной поверхности груши катятся медленно алые капли, и с каждым ударом по телу Мариз пробегает острая дрожь в самое сердце.       — Алек, — но сын не реагирует. Лишь, сцепив зубы, и дальше избивает методично грушу. Рычит едва слышно, нанося следующий удар, ощущая, как разрывается кожа на костяшках. — Александр!       И лишь это останавливает его. Алек весь вздрагивает, поворачивая резко голову на звук, но разочарование слишком быстро появляется в зелёных глаз.       «Не он».       Нефилим встряхивает руками, отводит плечи назад и отходит от снаряда.       — Мама? Что-то случилось?       Мариз не отвечает. Лишь молча указывает на деревянную скамью рукой, заставляя сына нахмуриться, но всё же подчиниться. Она садится перед ним на корточки, совсем как в детстве, и берёт в свои ладони руки Алека. Окровавленные. Алек пытается вырваться, но всё же стихает, когда видит предупреждающий взгляд.       — Ты совсем себя не жалеешь.       — А должен? С новым-то положением.       — Должен. Ради твоих подчинённых. И ради твоей семьи, — Мариз тихо вздыхает, когда видит свежие ссадины на лице сына, заживающую царапину возле ключицы и аккуратно ведёт ладонью по щеке. Алек весь напрягается в одно мгновение и поспешно отворачивается, уходя от прикосновения.       — Не нужно.       — Что с тобой происходит, Алек?       — Война грядёт, и ты это прекрасно знаешь. Я должен быть к ней готов, — Мариз мягко улыбается и нежно убирает взмокшую чёлку с лица сына.       — Ты готов к сражению, как никто другой в этом Университете, Алек. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Тебя тревожит что-то другое, я же вижу, — Мариз замечает, как на секунду неуверенный, почти испуганный взгляд зелёных глаз мажет по её лицу, а затем вновь останавливается на сбитых кулаках. — Вы поругались с Магнусом, верно?       Алеку даже отвечать не нужно. Всё понятно по его едва слышному хрипу, который на несколько секунд останавливает дыхание.       — Всё в порядке. Нет повода волноваться. Прости, мне нужно идти, — нефилим пытается подняться, но…       — Прости, но ты никуда не уйдёшь, пока мне всё не расскажешь.       Воспоминания накатывают на сознание новым шквалом, и сопереживающий, немного жалеющий взгляд матери совершенно не помогает. Алек старается не измениться в лице, старается отвернуться и не чувствовать вновь эту жгучую, удушаю боль, но тёплая ладонь мамы касается щеки, напоминая о последнем касании Магнуса, и это уже слишком. Осознание потери с опозданием бьёт прямо в солнечное сплетение, заставляя резко вдохнуть и сжаться, впиваясь руками в футболку на груди.       Одиночество, тоска, пустота разрывают сердце на мелкие багровые лоскуты, и Алек уже сам не замечает, как дыхание превращается в тихое всхлипывание. Он лишь понимает, что зрение опять его подводит. Что чёртово сердце сжимается вновь, уменьшаясь в размерах, а грудь стягивает железными тисками, и больно, Ангел, слишком больно. Зачем и кто придумал эту любовь? Разве после её потери возможно выжить?       Он почти не слышит тихий шёпот Мариз. Лишь зарывается носом в её плечо и наконец позволяет себе по-настоящему почувствовать. Каждой клеточкой тела сгорая в агонии, взрывающей рассудок.       — Ты можешь быть лидером для всех, Алек. Сильным, непобедимым. Но для меня ты всегда останешься сыном. Моим маленьким, прекрасным Алеком.

***

      Сжимая крепче лук в руке, Алек смотрит на целую армию Нижних. И почти чувствует давно забытое сердцебиение в своей груди, когда находит взглядом в этой толпе золотые кошачьи глаза.       «Прости меня», — шепчут губы.       «Я люблю тебя», — скрывается в шуме скрещенных клинков, рычания, грома и вспышек молний в багровом небе.