Ты играла за кулисами

Улыбаюсь беспечно и смело,

Только в сердце — осенняя жуть.

До чужого мне, вроде бы, дела

Никакого, да не продохнуть.

Я на людях не плачу, не вою,

Прячу боль за усмешкой кривой.

Главный крест мой назначен судьбою,

Только стал я совсем не живой.

Та, что первой была, променяла

Мои чувства на долг и семью.

Но меня отпускать не желала,

Словно держит на самом краю.

Всё следит, всё глядит неотрывно,

Мол, ты мой, никуда не уйдешь.

А я следом бреду непрерывно,

Как в тумане, попавший под дождь.

А другая... другая не просит

Ни любви, ни обетов пустых.

Свою боль молчаливо выносит,

Не желая речей золотых.

Ей не надо ни верности льстивой,

Ни страстей, что сжигают дотла.

Ей не стать в этой пьесе счастливой,

Слишком много судьба отняла.

По ночам за закрытою дверью,

Где не видно ни слёз, ни лица,

Она вздрогнет, как раненой зверью,

Замирая от страха — отца

Смерть вот-вот заберет без возврата...

Там трагедия горше, чем в снах.

Но она не скулит виновато,

Только прячет отчаянье в льдах.

И я тоже не жалуюсь, прячу

Под усмешкою горькую муть.

Всё за первой гонюсь наудачу,

Всё пытаюсь былое вернуть.

Я — забавный и глупый гуляка,

Сам с собою вступающий в бой...

Только сердце завыло собакой,

Осознав, что я болен — второй.

М.Р.

Обычному человеку с улицы может показаться, что экстренная хирургия — это кромешный ад и хаос, замешанный на запахе крови, хлорки и вечной гонке со смертью. Взмыленные врачи, крики, каталки, нескончаемый конвейер поломанных жизней. Но этот обычный человек даже не подозревает, что среди воющих сирен скорых — которые появляются у дверей Склифа чаще, чем врачи успевают выпить остывший кофе, — среди бесконечного оборота лекарств, лязга инструментов и чужих трагедий, в этом отделении всегда остается святое, незыблемое место для самого обычного людского греха. Для сплетен. В любое другое время Олег Брагин с удовольствием потерся бы у поста Нины, собирая свежие слухи, отмазываясь сальными шуточками и скабрезными догадками. Он любил показательно затыкать уши, театрально осуждать сплетниц, но в уме все равно аккуратно складировал услышанное в папочку «не подтверждено, но мотаем на ус». Однако в последнее время Олегу хотелось оглохнуть. И ослепнуть заодно. Желательно — и снаружи, и изнутри. Потому что мозги, эмоции и потрепанное сердце брошенного, растоптанного мужика работали на износ. Они жрали сами себя, не принося ничего, кроме тупой, выматывающей боли. Места на жестком диске для новой информации просто не осталось — всё было занято мыслями о женщине, с которой ничего не вышло. И всё же сегодня, стоя у поста регистрации под предлогом изучения журнала, он волей-неволей оказался в эпицентре массовки. Половина смены резко скучковалась вокруг Нины, усердно делая вид, что они тут по делу и совершенно не пялятся на приемную. Но пялились, конечно же, все. ​— Ну и че? Совсем жаба? — Брагин стоял к высокой стойке боком, тяжело опираясь на нее локтем. Скрываться или делать вид, что он с головой ушел в графики, ему было лень. Он откровенно, даже не пытаясь шифроваться, рассматривал «свежую кровь». — Я такого не говорила, — отозвалась Нина, не отрывая взгляда от монитора, но Брагин знал, что она сканирует зал лучше любых радаров. Она сложила руки на стойке, как отличница за партой, и устроила на них подбородок. — Но… неприятненькая. А вторая вполне себе ничего. Глупенькая, суетливая, но искренняя. Делаю ставку, Михалыч, что ты покоришь ее ровно одной своей дебильной шуточкой. — А первую? — сухо, без тени привычной ухмылки протянул Олег. В приемной, на жестких казенных креслах для ожидающих, разворачивался контрастный спектакль. Угадать, кто есть кто, было несложно. Одна сидела, закинув ногу на ногу так, будто это не обшарпанный коридор Склифа, а VIP-зал Шереметьево. Идеально прямая спина, холодный профиль, равнодушный взгляд, скользящий по экрану телефона. Вторая же нарезала вокруг нее круги, мельтешила, размахивала руками и что-то активно вещала с явным предвкушением. Первой на этот фонтан энергии было абсолютно плевать. — А от первой ты огребешь по шапке, — припечатала Нина, с удовольствием наблюдая за реакцией друга. ​— Проверим? — Олег лениво скосил глаза на Дубровскую, чуть приподняв бровь. Нина уже набрала в грудь воздуха, собираясь выдать ему очередную колкость о том, что он кобель и не способен пропустить мимо себя ни одну юбку, как их разговор оборвался. К новеньким подошла завотделением. Брагин не удержался — грустно усмехнулся одним уголком губ, но под ребрами снова, в тысячный раз за месяц, тяжело и привычно екнуло. Тупая боль сжала горло при виде любимой, но запретной для него женщины. Он смотрел, как Лариса чуть неловко остановилась перед ними. Кажется, представилась. Протянула руку сначала той суетливой, а потом той, что сидела. Когда блондинка поднялась с кресла, чтобы пожать руку начальнице, оказалось, что она на полголовы выше. Или это просто Куликова вдруг показалась Брагину такой маленькой, уставшей и хрупкой на фоне этой ледяной статуи. Олег сглотнул горький ком, резко поменял позу и отвернулся спиной к залу, уставившись на Нину. Если бы была его воля, он бы смотрел на Ларису бесконечно. Пусть бы его заперли в барокамере за толстым стеклом, лишили еды, воды и возможности дышать чистым воздухом — он бы согласился, только чтобы смотреть на нее. Но нельзя. — Нин… — голос прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. — Давай напьемся? Нина, наконец оторвав взгляд от сцены знакомства и перевела глаза на Олега. — С ума сошел, что ли? Среди недели? — Ну а че мы, не друзья больше? — Брагин вяло ковырял ногтем какую-то царапину на столешнице. — Женька ревнует, понимаешь? — протянула Нина, слегка сморщившись. В ее голосе скользнуло виноватое, бабье сожаление. — Да выгони ты его к чертовой матери! — Олег вскинул на нее глаза. — И давай жить вместе. Нина смерила его долгим, внимательным и откровенно насмешливым взглядом, в котором, впрочем, читалась огромная жалость к этому изломанному дураку. — Брагин… ну ты дурак? — Нет, — Олег растянул губы в своей фирменной, широкой, абсолютно идиотской улыбке. — Я тебя грохну в первый же день. За разбросанные носки, — парировала Нина, не поддаваясь на его клоунаду. Улыбка Брагина медленно угасла. Лицо снова стало серым и уставшим. — Ладно. Пошел я. Он оттолкнулся от стойки, засунул руки в карманы и медленно побрел по коридору. — Ну и иди! Иди, работай давай! — крикнула ему вслед Нина. — Нет, — бросил Олег через плечо, сворачивая за угол. — Пойду повешусь на носках.

***

Через час Олег снова материализовался у своего любимого стратегического объекта в этой больнице — у стойки регистрации, честно и намертво натертой его наглой хирургической задницей. Последний час смены — это всегда лотерея, особенно в Склифе. И сегодня удача явно была на стороне скучающей натуры Брагина. Оставаться на дополнительные «от десяти минут до бесконечности» ему категорически не хотелось. Мозг требовал перезагрузки, а душа — тишины, поэтому последние минуты Олег усердно ныкался по самым темным углам отделения, виртуозно кося от любого намека на внеплановую операцию или тяжелого приемного больного. И вот — финишная прямая. Осталось буквально несколько минут до момента, когда он с чистой совестью снимет дурацкую одноразовую шапочку и скажет дежурную фразу: «Ребят, моя смена официально всё». Но уйти тихо не получалось. На горизонте возникла она. Марина Владимировна Нарочинская. Громкое имя, огромная, тяжелая тень знаменитого отца и амбиции размером с само здание Склифа. Умная, смелая, красивая ,дерзкая. Сейчас эта ледяная дева что-то сосредоточенно подписывала у поста, полностью игнорируя восторженные распинания Нины. А Дубровскую, как назло, несло. Она во всех красках, с придыханием выдавала длиннющие тирады о Нарочинском-старшем: какой он гениальный, какие уникальные операции на мозге проводил, какая это величина в мировой медицине... В общем, выдавала стандартный базовый текст, который обычно сыплют люди при встрече с родственником суперзвезды. Нарочинская даже ухом не вела — только ручка ритмично поскрипывала по бумаге. Вообще-то, они уже пересеклись полчаса назад в ординаторской. Олег тогда как раз менял дислокацию, чтобы его не дай бог не накрыли коллеги с очередным «срочным делом», и, естественно, не смог отказать себе в удовольствии врубить легкий шутовской флирт. Попробовал прощупать почву. Новая докторша отбрила его так технично, коротко и холодно, что счет сразу стал 1:0 в пользу Нарочинской. Но это лишь подбросило знатных дров в огонь его пылкой, любопытной натуры. Брагин обожал задачки с подвохом. — Нинок, — Олег бесшумно вырос перед Дубровской, нарушая ее лекцию. — Откуда у тебя такие глубокие познания в нейрохирургии, а? Нина, не оборачиваясь, резко выкинула руку и сделала характерный знак пальцами — мол, захлопнись, Брагин. Но Олега было не унять. — Журналов медицинских глянцевых начиталась, что ль? — он с ходу перетек в удобную позу: согнулся, втиснулся рядом с Нарочинской, по-хозяйски облокотился локтем о пластиковую стойку и подпер рукой подбородок. Марина даже взгляд от документов не подняла, лишь едва заметно дернулся уголок ее тонких губ. Олег тем временем скосил глаза на Нину и выразительным лицом — одними бровями и кивком — продемонстрировал подруге: «А штучка-то ничего». — Ой, Брагин, не уймешься ты никак, — вполголоса огрызнулась Нина, косясь на новую сотрудницу. — Так, — Марина резко выпрямилась. Мужчина рядом с ней даже не шелохнулся, продолжая откровенно ее разглядывать. Нарочинская собрала подписанные документы в аккуратную стопку и коротко, с глухим стуком припечатала их корешком о столешницу, выравнивая листы. — Я закончила. Мне самой занести или вы при случае отдадите Ларисе Николаевне? Она проследила за растерянным взглядом Нины, которая тут же как-то сжалась, и на долю секунды перевела свои прозрачно-голубые глаза на Олега. Словно сканировала. А затем снова повернулась к Дубровской и сухо добавила: — Тут ничего важного. — Я могу передать, — Олег расплылся в своей фирменной, слегка нагловатой манере, протягивая руку к папке. Марина медленно повернула к нему голову. В ее глазах читалось стопроцентное, железобетонное недоверие. — За ответы на парочку вопросов, разумеется, — со значением добавил Брагин, поигрывая бровями. Нарочинская на секунду закатила глаза, тяжело вздохнула, а потом выдала — четко, отрывисто, с легким налетом высокомерного пафоса, от которого у Олега внутри аж потеплело: — С отцом не вижусь, приветы не передаю. Тридцать шесть лет, не замужем. Весы. Любимый цвет белый, любимый напиток — виски с колой, а днем — кофе без молока и сахара. Прививки все сделаны. Она сделала крошечную, издевательскую паузу, глядя на него в упор. — Что-то ещё? Брагин аж опешил. На пару секунд у него в голове реально закоротило проводку от такой внезапной, профессионально исполненной ответки. Нашелся-таки человек, который выдал ему сдачи его же монетой, да еще и без подготовки. — Ну вот и славно, — Марина едва заметно улыбнулась одними глазами и протянула ему бумаги. — Передадите? Олег молча взял папку, все еще не отрывая взгляда от ее лица, пытаясь переварить услышанное. Рядом Нина уже едва ли не потирала ладошки от предвкушения: наконец-то у ее любимого балагура и бабника появился достойный, бронированный противник женского пола. Это обещало быть интересным. Мужчина был так увлечен этой дуэлью взглядов, что даже не заметил, как со спины бесшумно подошла завотделением. — Олег, твоя смена ещё не закончилась? — раздался тихий, усталый голос Ларисы. Этот голос сработал как триггер. Брагин мгновенно, на автопилоте нацепил свой привычный, намертво приросший костюм шута. Тумблер переключился, и внутренний клоун заработал на полную мощность, маскируя вспыхнувшую внутри неловкость и застарелую боль. Олег резко развернулся, мазнул по Ларисе быстрым, оценивающим взглядом, от которого Куликова слегка замялась и повела плечом. — Нет, — Брагин демонстративно постучал пальцем по стеклу наручных часов. — Ей осталось ровно три минуты. Три! — Мне нужно, чтобы ты глянул снимок в третьей смотровой. И задержался еще немного, — Лариса смотрела строго, по-рабочему, стараясь игнорировать его панибратский тон. Олег тут же трагически заламывал руки, включая актера больших и малых академических театров. — О, к вашему великому сожалению, Лариса Николаевна, жалкий раб, временно исполняющий обязанности хирурга, вынужден удалиться! — он отвесил ей шутовской, глубокий поклон, чуть ли не подметая пол воображаемой шляпой с перьями. Лариса только обреченно вздохнула и покачала головой — спорить с Брагиным в таком режиме было бесполезно. А Олег, не теряя ни секунды, снова крутанулся к Нарочинской. Марина к этому моменту уже спокойно отложила документы обратно на столешницу стойки — раз уж начальство здесь, пусть сами разбираются. Брагин оперся боком о стойку, заглядывая ей в лицо с самой своей невозможной, хитрой ухмылкой: — Так на чем мы остановились, Марина Владимировна? Ах, да... А что вы делаете, скажем так, через три минуты? Марина снова закатила глаза. Она сделала короткий шаг в сторону, изящно огибая широкое плечо Брагина, чтобы поймать прямой зрительный контакт с Куликовой, полностью игнорируя нависшего над ней хирурга. — У меня есть ещё свободные пятнадцать минут, Лариса Николаевна, — спокойно, с легкой прохладой в голосе произнесла Нарочинская. — Так что я вполне готова глянуть этот ваш снимок. Брагин мгновенно включился, почувствовав, как уводят его аудиторию. — Ай-ай-ай, Марина Владимировна! — Олег укоризненно поцокал языком и погрозил ей указательным пальцем прямо перед носом. — Как нехорошо с первого же дня отбирать у людей их хлеб! Он ловким, отработанным движением сгреб со стойки ее подписанные документы — те самые, что обещал передать, — сунул их себе под мышку и повернулся. Скорчив донельзя обиженную физиономию, Брагин по-свойски, как капризный детсадовец свою мать, подхватил Куликову под локоть. Лариса от этой внезапной фамильярности только тихо выдохнула, но руку вырывать не стала — привыкла. — Пойдемте, пойдемте посмотрим, что там у вас за катастрофа, Ларисочка Николаевна, — затараторил Олег, увлекая завотделением за собой по коридору. — А то тут некоторые уже на мои копейки покушаются... Но, сделав пару шагов, он просто не смог отказать себе в последнем слове. Тормознул, чуть обернулся через плечо и смерил Нарочинскую долгим, оценивающим взглядом с ног до головы. — Я на диете, — парировала Марина негромко, но так, чтобы он точно услышал. В ее прозрачных глазах мелькнула острая, колючая искорка. Олег расплылся в широченной, довольной улыбке. Ему определенно нравилось, как быстро эта женщина отбивает подачи. — Очень зря! — крикнул он ей через половину приемной, совершенно не стесняясь снующих мимо медсестер. — Пару лишних килограммов вам бы точно не помешало! Это я вам как врач говорю! И как ценитель! Марина не возмутилась, не фыркнула и не стала оправдываться. Она лишь чуть склонила голову набок, принимая правила игры, и уголки ее губ едва заметно дрогнули. ​— Приму во внимание, доктор. ​Она отвернулась первой, неспешно направляясь в сторону выхода. Брагин проводил взглядом ее прямую спину, усмехнулся и, перехватив локоть Куликовой, с явным предвкушением протянул: ​— Отличное начало... ​А затем в открытую обернулся к Ларисе. На лице его сияла абсолютно невинная, идиотская улыбка, пока он выдавал ее с потрохами: ​— А вы всё: «жаба, жаба»... ​За что тут же получил быстрый, но весьма увесистый удар по плечу от завотделением. ​

***

Естественно, одним снимком и десятью минутами дело не обошлось. Но сейчас Олег на часы не смотрел. Он привалился задницей к подоконнику, скрестил руки на груди и молча наблюдал за тем, как Лариса растолковывает пациенту дальнейший план лечения. Он плавился. Просто стоял и таял, как дешевый шоколад на солнцепеке, от одного лишь факта, что они дышат одним воздухом в этой палате. Для него она была как открытый огонь, который одновременно и греет замерзшего насмерть, и безжалостно сжигает дотла. Но Брагин довольствовался малым. Тем, что пока еще не отняли. Он смотрел на нее тяжело, жадно, неприкрыто влюбленно. И Куликова этот взгляд кожей чувствовала, но почему-то не пресекала, лишь прятала глаза за историей болезни. — Ну что ж, отдыхайте, — Лариса коротко, ободряюще улыбнулась больному. — А я к вам сегодня еще зайду. Она наконец подняла глаза на Олега. Этот взгляд сработал как ведро ледяной воды за шиворот. Брагин мгновенно встрепенулся, отлепился от подоконника и нацепил свою дежурную ухмылку. — А я вот не зайду, — с нарочитой укоризной в голосе, предназначенной исключительно для начальства, заявил он. — Потому что у меня, слава богу, смена официально закончилась. Он крутнулся на пятках и вышел из палаты первым. Пройдя по коридору пару метров, Олег притормозил. Ждал элементарного, сухого «спасибо» в спину. Не дождался. Обернулся и увидел, как спина в белом халате стремительно удаляется в противоположную сторону. Куликова сбегала. Видимо, любой контакт с ним тет-а-тет, без спасительного присутствия пациентов или коллег, стал для нее невыносим. Но Олег не был бы Брагиным, если бы просто пожал плечами и ушел домой. Внутри привычно кольнуло, и эта тоскливая боль мгновенно трансформировалась в безрассудный, отчаянный порыв. Он развернулся и быстрым, пружинистым шагом нагнал ее. На ходу бросил быстрый взгляд по сторонам — коридор был пуст, ни единого свидетеля. Поравнявшись с Ларисой, он молча, но крепко перехватил ее за запястье, а второй рукой рванул на себя дверь неприметной кладовки со швабрами и дезинфекторами. Лариса тихо, испуганно вскрикнула, когда он резким рывком втянул ее внутрь. Щелкнула собачка замка. Крошечное помещение отрезало их от больничной суеты. Слава богу, внутри никого не оказалось. В кромешной тьме под ногой Ларисы что-то жалобно хрустнуло — раздался звук сминаемого пластика, видимо, она наступила на пустую бутылку из-под хлорки. — Сейчас включу свет, — негромко бросил Олег, нашаривая рукой стену в поисках выключателя. — Нет. Стой! — голос Ларисы сорвался, она неожиданно резко повысила тон, а потом выдохнула почти умоляюще: — Не надо, Олег. Рука Брагина так и замерла в воздухе, не добравшись до кнопки. Вокруг стояла глухая, густая темнота, пахнущая сырыми тряпками и больничной химией. Олегу до одури, до сведения скул хотелось щелкнуть этим чертовым выключателем. Хотелось увидеть ее лицо, заглянуть в эти любимые, уставшие карие глаза, прочитать в них хоть что-то, кроме вечного боли и жалости. Но если ей так было легче… Если только под прикрытием темноты, без зрительного контакта, она могла чувствовать себя с ним в замкнутом пространстве в безопасности — он был готов терпеть. Он опустил руку. Они стояли так близко, что Олег слышал, как колотится ее сердце и как сбилось дыхание. — Что ты делаешь? — уже тише, стараясь вернуть голосу привычную начальственную нотку, спросила Лариса. — Да так... — Брагин усмехнулся в темноту своей самой горькой ухмылкой, которой она, к счастью, не видела. — Хотел спросить, как дела. В тесной кладовке повисла пауза, а затем Лариса устало и глухо выдавила: — Олег… ты нормальный вообще? — Нет, — выдохнул он. Голос сел, превратившись в глухой, чужой хрип. В кромешной темноте он потянулся к ней наугад. Рука скользнула куда-то выше, неловко мазнула по виску, задела ухо, но уже в следующую секунду пальцы нашли то, что искали. Он жадно зарылся пятерней в ее волосы, жестко сжал на затылке и рывком притянул к себе. Ее губы оказались прямо под его губами. Олег впился в нее так, словно был иссушенной, потрескавшейся землей, годами гниющей в мертвой пустыне, а Лариса — единственным глотком воды. Самой ценной, самой необходимой для выживания. Он не мог оторваться, жадно глотая ее знакомый, доводящий до одури вкус, вдыхая запах сводящей с ума женщины. Их души снова, минуя все запреты, сплелись в один болезненный, кровоточащий узел. И Лариса — правильная, чужая Лариса — не оттолкнула. Она замерла на долю секунды, словно ослепленная вспышкой, а затем ответила на поцелуй. Брагина накрыло. Мысли заметались в голове хаотичными бабочками. Целует ли ее Куликов так же? Зарывается ли руками в эти волосы? Да Брагин готов был снести ему башку с плеч, разорвать голыми руками за одно только случайное прикосновение к ней. А их, этих прикосновений, за закрытыми дверями их уютной квартирки было уже тысячи. От одной этой мысли желудок скручивало ядовитой желчью. Он сходил с ума. Он уже сошел. — Я... — Олег на мгновение оторвался, чтобы тут же коротко, горячо впечататься в ее приоткрытые губы снова. — Влюбленный... — еще один сумасшедший поцелуй, сминающий любые возражения. — В тебя... — рваный выдох прямо ей в рот. — Дурак, — и снова поцелуй, до боли в скулах, злой и отчаянный. Лариса дернулась. С трудом, тяжело дыша, разорвала этот контакт. Олег тут же, инстинктивно подался вперед, пытаясь вернуть ее губы, поймать это тепло, но она уперлась ладонями ему в грудь. — Нет... — выдохнула она в темноту. И вдруг, перебив его пульсирующее отчаяние, прошептала: — Ненормальный. И сама, подавшись навстречу, впилась в его губы. Крышу сорвало окончательно. Руки Олега зажили своей жизнью, торопливо, почти грубо заскользили по ее груди, наощупь расстегивая мелкие, неподатливые пуговицы медицинского халата. Сколько же преград, Господи! Слои гребаной ткани, формальности, чужой мужик — всё это стояло между ними. Пальцы путались в петлях, но он справился. Его руки заскользили под простую белую футболку, наконец-то касаясь горячей, гладкой голой кожи на талии. Этот контраст, эта внезапная, слишком откровенная близость сработали как удар тока. Физическая реальность измены обрушилась на Ларису ледяным душем. Она крупно вздрогнула. С силой упершись руками в его грудную клетку, она резко оттолкнула его. — Нет, — она отвернула лицо в сторону. Но Брагин уже не мог остановиться, тормоза сорвало. Его губы, промахнувшись, мазнули по ее щеке, спустились на скулу, на шею, покрывая кожу лихорадочными, рваными поцелуями. Лариса забилась в его руках, сопротивляясь уже по-настоящему. — Нет, Олег! — ее голос дрогнул, она толкнула его в грудь обеими руками с такой силой, что он пошатнулся и врезался спиной в стеллаж. — Отпусти! Олег разжал пальцы. Отступил на шаг, тяжело, со свистом втягивая носом спертый воздух кладовки. В темноте послышался судорожный шорох — Лариса нервно, в слепой панике ощупывала дверь, ища щеколду. Металл звякнул под ее дрожащими пальцами, замок поддался, и она пулей, не оглядываясь, вылетела из их крошечного убежища. Дверь осталась приоткрытой. Олег замер. Он стоял, до скрипа стиснув челюсти, тяжело вздымая грудь. Резкая, холодная полоса света из коридора прорезала темноту кладовки, мазнув ровно по половине его лица — с закушенной губой и пустым, остановившимся взглядом. Вторая половина, как и его истерзанная душа, осталась в непроглядной, глухой темноте.