Ты играла за кулисами

Олег медленно распадался на части. Как рабочий механизм, из которого на полном ходу вырвали главную шестеренку. Сначала он еще, по привычке опытного хирурга, рассчитывал на какую-то внутреннюю регенерацию — ну, поболит, покроется коркой, зарубцуется, как всегда бывало. Но вскоре понял: не зарастет. Перестал даже мечтать об этой гребаной анестезии. Он тупо сходил с ума. Ехал крышей от чистоты её взгляда. От утонченной, почти случайной нежности в её жестах, когда она просто перебирала пальцами колпачок ручки или заправляла за ухо выбившуюся прядь. Она была другой. Живой, теплой до одури и фатально, наглухо чужой. И с этим Брагин мириться не мог. Его ломало. Это её уютное тепло, которое предназначалось не ему, и сытое равнодушие женщины, у которой всё в жизни «правильно», тянули Брагина на дно похлеще бетонного блока. Он теперь питался объедками. Жалкими, случайными секундами, когда мог легально пялиться на нее поверх чужих медкарт. Он коллекционировал её жесты с маниакальностью контуженого: вот она трет переносицу двумя пальцами, вот морщится от слишком яркого света негатоскопа, вот прикусывает губу, выписывая рецепт. Он даже не трудился прятать взгляд. Весь Склиф, кажется, уже видел, как Брагин пускает слюни по чужой жене, но ему было глубоко плевать. Он сдох бы прямо там, лишь бы еще раз уткнуться носом в ее шею. А Куликова? Куликова пила остывший нескафе в ординаторской, обсуждала с главврачом закупки марли и звонила мужу. Олег ненавидел эти звонки до спазмов в желудке. Сидел в метре от нее, делал вид, что изучает рентген, и слушал. «Сереж, у Антона завтра физра, не забудь форму. Да, ужин в холодильнике, я буду поздно». Обычная, беспросветная, чужая жизнь. Чистые футболки, проверенные уроки, законный муж под боком. А Брагин возвращался в свою холостяцкую берлогу, где из живого был только фикус, и тот наполовину засох. Времена года за окном слиплись в одну серую грязную жижу. Внутри всё выгорело. Ему хотелось вырвать себе кадык, чтобы перестало так душить по ночам. Он мог бы сказать ей… Да черт возьми, он мог бы вывалить ей столько всего, что она бы захлебнулась в этом. Но Лариса сама выстроила между ними стену, аккуратно замешав раствор на чувстве долга, совести и дурацком штампе в паспорте. Каждый вечер, когда она бросала ему дежурное «До завтра, Олег», в нем просыпалось грязное, животное желание. Нажраться до скотского состояния, прыгнуть в тачку, приехать к ее дому. Вышибить хлипкую дверь с ноги. Сгрести ее за грудки прямо на глазах у этого ее Сережи и орать: «Посмотри, что ты со мной сделала!» Она ведь должна была его любить. Все эти женщины, они всегда любили его, стоило только криво усмехнуться. Но Куликова сначала приучила его к рукам. Вырастила на его ссутуленном горбу какие-то нелепые крылья, заставила поверить, что он еще на что-то годен, кроме пошлых шуток и быстрых перепихонов в сестринской. А потом взяла скальпель и спокойно, хирургически точно, отсекла их по самое мясо. И осталась стоять рядом, наблюдая, как он молча корчится в луже собственной крови. Кости трещали. Реально, физически ломило грудину. Он чувствовал себя заложником, которому забыли выставить счет за выкуп. И самое паршивое, самое больное — в операционной они всё еще были единым целым. Один взгляд поверх маски, одно скупое движение — она подавала нужный зажим ровно за долю секунды до того, как он открывал рот. Они дышали в один такт над вскрытыми чужими телами, понимая друг друга так глубоко, как люди не понимают друг друга в самой жаркой постели. Но стоило стянуть окровавленные перчатки — и магия рассеивалась. Лариса отмывала руки по локоть жесткой щеткой, смывая с себя чужую кровь, а заодно и его. И Брагин, стискивая челюсти до крошева эмали, понимал: он просто статист. Второстепенный, слегка помятый персонаж, вписанный в ее сценарий для легкой драматической перчинки. Заигравшийся шут, которому в этой пьесе больше не оставили ни единой реплики.

***

Олег стоял у стойки регистрации, глядя в пустоту. Тяжесть мыслей сковывала его, вязким болотом утягивала вглубь, заставляя теряться в нескончаемом лабиринте самокопания. Всё вокруг казалось отдалённым, приглушённым, словно мир потерял резкость, превратился в размытую акварель, где он был лишь случайным мазком. Он даже не сразу понял, что смотрит на них. Лариса и её Серёга уходили вместе. Она шла ровно, уверенно, не замедляя шага, не оглядываясь. Мужчина рядом с ней что-то говорил, а она кивала, улыбаясь, ловя его слова и бережно вплетая их в привычный ритм своей жизни. Они были одной картиной — завершённой, цельной. А он? Олег не был частью этой сцены. Это не сон. Просто жестокая реальность, что сначала заманила его тёплыми объятиями, а затем незамедлительно закружила в злобном танце, заставляя оступиться, падая лицом в холодный мрамор фактов. Она выбрала другого. Она ушла. Она больше не его. И самое страшное — возможно, никогда его и не была. — Брагин, у тебя сейчас лицо треснет от вселенской скорби, — резкий, лишенный всякого пиетета голос Нины прорезал ватный шум в ушах. Он даже не заметил, как она подошла. Олег медленно, будто у него шею заклинило, повернул к ней голову. Сил натягивать привычную ухмылку просто не осталось. Лицо было серым, как старый больничный матрас. — Ну хоть в чем-то в этой больнице есть стабильность и неприкрытая правда, Нинок, — хрипло выдавил он. Нина молча вытянула из стопки журнал сдачи дежурств, шлепнула его на стойку прямо перед ним и сунула ему в руку ручку. Олег взял ее на автомате. Деревянными, непослушными пальцами черканул свою фамилию. Почерк, на удивление, вышел ровным и четким. Смешно. Как будто этот росчерк синей пастой имел хоть какой-то смысл. Как будто от этой бумажки зависело, сдохнет он сегодня ночью от тоски или доживет до утра. Нина не перебивала. Она смотрела на его заострившиеся скулы, на мертвые глаза и всё прекрасно понимала без лишних слов. Бабье чутье у Дубровской работало как швейцарские часы. — Ты сегодня без колес? — ее голос вдруг потерял обычную колючесть, стал почти мягким. — Без, — коротко выдохнул он, отбрасывая ручку. — Может, такси тебе вызвать, Михалыч? А то рухнешь где-нибудь под забором. — Нет, Нин. Я еще не настолько песок сыплю, в состоянии свою задницу до метро дотащить. Он всё-таки попытался улыбнуться. Вышло криво, жалко, но уголки губ дернулись. В глазах при этом плескалась такая голая, неприкрытая безнадега, что Нине захотелось дать ему подзатыльник, лишь бы он перестал так смотреть. — Но мне приятно, Нинок. Честное слово. Хоть кто-то в этом гадюшнике обо мне заботится. — Иди уже, горе луковое, — она устало вздохнула, подперла щеку кулаком и проводила взглядом его ссутуленную спину. Олег засунул руки глубоко в карманы и побрел к выходу. Ему хотелось свалить. Купить билет на первый попавшийся рейс — в Магадан, в Воркуту, да хоть на Северный полюс. Забиться в угол, где нет ни этих стен, ни Куликовой. Но Брагин не был идиотом. От себя не сбежишь. Лариса сидела у него под кожей, в печенках, в спинном мозге. Она осталась призраком в его пустой, холодной квартире. Он физически не мог пить из чашки, которую она как-то держала. Не мог спать на правой половине кровати — ему всё казалось, что подушка до сих пор пахнет её шампунем. Этот вирус сожрал его иммунитет подчистую. Если бы Лариса только знала, как его ломает. Как он живет от смены до смены, просто чтобы столкнуться с ней в коридоре. Но ей это было не нужно. В её чистенькой истории болезни Олег Брагин оказался помаркой, которую аккуратно замазали белым штрихом. Мир выцвел. Превратился в серую, больничную блевотину. Водка больше не брала, сигареты на вкус стали как картон, а от мыслей о других бабах только тошнило. Он гнил заживо. И понимал, что анестезии не предвидится. Он уже взялся за ручку тяжелой стеклянной двери на улицу, когда по вестибюлю разнеслось: — Брагин! Стой! Олег замер. Тяжело, со свистом выдохнул, заталкивая свои растерзанные внутренности поглубже, и нацепил на лицо свою фирменную, наглую физиономию. Обернулся через плечо: — Чего тебе, Дубровская? Передумала и решила позвать меня замуж? Я согласен, только учти, храплю. Нина стояла у стойки, уперев руки в бока. Одна её бровь иронично поползла вверх, а на губах заиграла хитрая, почти змеиная улыбочка. — Разбежался. Марина Владимировна любезно согласилась подкинуть твою тушку до дома. Олег медленно, словно у него заржавели шейные позвонки, перевел тяжелый взгляд на объект обсуждения. ​Марина Владимировна стояла в нескольких шагах от поста. Ровная, как шомпол, невозмутимая и абсолютно отстраненная. Она неспешно, с каким-то клиническим, аристократическим равнодушием застегивала пуговицы своего явно дорогого, идеально сидящего светлого пальто. Будто и не слышала на весь вестибюль брошенной фразы Дубровской. На ее породистом, точеном лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени смущения. Безупречно сдержанная ледяная статуя. ​Олег чуть прищурил воспаленные глаза, пытаясь сфокусировать на ней остатки здравого смысла. ​Странно. Нет, даже не так — сюрреалистично. Нарочинская, которая с первого дня появления в отделении смотрела на него исключительно как на досадную санитарную погрешность, раздражающий фоновый шум вроде неисправного кварцевателя, вдруг добровольно подписывается на благотворительность? Он даже не попытался стереть со своего помятого лица откровенное, почти хамское удивление. Их взаимная, органическая непереносимость друг друга была слишком очевидным медицинским фактом. И вдруг — перспектива провести минимум двадцать минут в замкнутом пространстве салона ее машины, на расстоянии вытянутой руки, дыша одним воздухом? Что это? Жалость? Снисхождение к местному юродивому, от которого за километр фонит отчаянием? Нина взяла на понт? Хоть бы кто-то объяснил, какого черта тут вообще происходит. Где-то под кадыком скребануло истерическое желание заржать в голос. В любой другой день, будь он в своей привычной форме, Брагин выдал бы сейчас целый стендап с сальными намеками про «подкинуть», «прокатиться с ветерком» и «а кофе с утра варить умеете?». Но сейчас внутри гулял такой холодный, выстужающий сквозняк, что даже на дешевую шутку не набралось сил. Он был выжат досуха, выпотрошен недавней картинкой: уходящая Лариса и заботливые руки ее мужа. Единственным выходом было тупо плыть по течению. Сдаться этой странной, нелогичной ситуации. А еще… где-то на самом дне этой зияющей черной дыры шевельнулся старый, прожженный циник Брагин. Шевельнулся и подкинул спасительную мысль: это же идеальная анестезия. Клин клином. Если он сейчас поедет в свою пустую берлогу на метро один — он стопроцентно нажрется в сопли и будет до утра грызть кулаки, воя на обои и вспоминая запах Куликовой. А тут — такая шикарная возможность переключить тумблер. Отвлечься. Затолкать кровоточащую обиду на Ларису куда-нибудь поглубже под ребра, завалить ее сверху камнями и просто посмотреть, что выйдет из этой абсурдной поездки со Снежной Королевой. Любопытство исследователя перевесило агонию брошенного мужика. Олег сглотнул горький ком, встряхнул головой, отгоняя морок, и растянул бледные губы в кривой, донельзя уставшей, но фирменной брагинской ухмылке. — Ну, раз сама Нарочинская предлагает… — хрипло выдал он, отвесив Нине небрежный шутовской салют двумя пальцами. — Грех отказываться от кареты. Он кивнул, принимая эти странные правила игры, засунул руки глубоко в карманы и, слегка приволакивая ноги, направился к выходу следом за белой спиной Марины. На улице уже стемнело. Любимая Москва завыла пронизывающими, колючими ветрами, затягивая город в промозглый, пробирающий до костей холод. Брагин жадно, полной грудью втянул этот ледяной, жесткий воздух. Это было его любимое время и идеальная погода — когда снаружи так же паршиво, неуютно и темно, как и внутри. Резкий ветер хотя бы немного остужал его воспаленный, кипящий от тоски мозг. Марина уверенно, не сбавляя своего размеренного шага, двинулась к машине. Брелок в ее тонкой руке сухо щелкнул, бесшумно снимая сигнализацию. Ни единого лишнего движения. Ни тяжелых вздохов, ни закатывания глаз по поводу их вынужденного соседства. Будто она собиралась не малознакомого мужика везти, а просто кинуть на заднее сиденье пакет с продуктами из супермаркета. Олег плелся следом и сквозь тупую усталость продолжал ее разглядывать, едва заметно, криво усмехаясь про себя. Она была красива. Безусловно. Отрицать это было бы глупо даже для него — человека, который прямо сейчас находился под тяжелейшим влиянием совершенно другой женщины. Но если Куликова была для него понятной, мягкой, своей, то для описания Нарочинской Брагину, с его подвешенным языком, просто не хватало словарного запаса. Изысканная? Интеллигентная? Слишком плоско, банально. Она была острой, точной, выверенной до микрона, как скальпель в руках гения. И за словом в карман не лезла — резала сразу, наотмашь, без анестезии. Она жила, словно постоянно просчитывала последствия на три хода вперед, жестко придерживаясь правил. Иногда — общепринятых, медицинских, а чаще — своих собственных, никому не известных. И даже когда её идеально очерченный рот молчал, это совершенно не значило, что на лице ничего не написано. Там бегущей строкой для особо непонятливых светилось: «Не лезь — убьет». Женщина, к которой невозможно было подступиться без спецзащиты. Женщина, которая в принципе не воспринимала чужое мужское внимание всерьез, стряхивая его с себя, как пепел с сигареты. Она виртуозно игнорировала его сальные шуточки у поста, не велась ни на один брагинский прием, пропускала мимо ушей откровенный флирт, будто он был просто пустым местом. Вон, на днях травматолог Антонов в сестринской театрально заламывал руки и грозился выброситься из окна ординаторской, если эта Снежная Королева еще раз отвергнет его предложение выпить кофе. Марина тогда даже от заполнения истории болезни не оторвалась. Только повела плечом и ровным, скучающим голосом бросила: «Второй этаж, Антонов. Насмерть не разобьетесь, только таз сломаете. А у нас и так мест в палатах нет. Идите работайте». И всё. И продолжила писать, как будто ничего не произошло. Это сводило мужиков с ума. Эта ее железобетонная неприступность, эта глухая, отполированная стена, это бесконечное, фонящее от каждого её движения: «Я вас не вижу, не слышу и знать не хочу». Периодически её поведение откровенно бесило Олега, привыкшего брать бабьи бастионы с полпинка. Его эго царапало это безразличие. Но он ничего не мог с собой поделать — он всегда её замечал. Казалось, что этого киборга в юбке не интересует вообще ничего, кроме работы, сложных операций и протоколов. Вся такая отстраненная, застегнутая на все пуговицы, холодная, пугающе сосредоточенная. Олег подошел к машине и, неожиданно галантно, перехватил ручку водительской двери, придерживая её, пока Марина садилась за руль. Она подняла на него свой прозрачный, ничего не выражающий взгляд. И Брагин, собрав в кулак остатки своего профессионального шутовства, облокотился свободной рукой о крышу авто и заглянул в салон. — А у вас тарифы вообще высокие, шеф? — хрипловато, с привычной дурацкой ухмылочкой поинтересовался он, разбивая тишину. — А то я много налички с собой не брал. И натурой, учтите, не расплачиваюсь... ну, разве что по большой любви. Марина даже не повернулась к нему. Идеально прямая спина, руки уверенно ложатся на кожаный руль. — Ничего, — бросила она ровно, без единой интонации, глядя сквозь лобовое стекло. — Я могу подождать у подъезда, пока вы сходите домой, разобьете копилку и вытряхнете мелочь. Олег вскинул брови, всё ещё опираясь рукой о крышу. Ему показалось, или… уголок её рта действительно дернулся вверх? Сквозь тяжелую, свинцовую боль, пульсирующую под черепом, вдруг пробился тонкий, острый луч совершенно неуместного любопытства. — Я ведь могу и сбежать через черную лестницу, — небрежно бросил он, нависая над открытой дверью и с наглым интересом наблюдая за её реакцией. Марина не ответила сразу. С издевательской неспешностью она поправила зеркало заднего вида, словно действительно взвешивая риски потери пациента и только потом повернула голову. ​— Тогда я очень расстроюсь, — протянула она, и в её мягком, бархатном голосе зазвенела откровенная, тонкая ирония. Марина чуть сдвинула идеальные брови, состроив притворную, по-детски обиженную и печальную гримасу, которая на её породистом лице смотрелась почти абсурдно, но чертовски привлекательно. — И буду абсолютно невыносимой и злой завтра во время своей смены. А вам с этим работать... ​Она выдержала микропаузу. Вся её наигранная девчоночья печаль исчезла в долю секунды — лицо резко выровнялось, маска Снежной Королевы со щелчком встала на место, вновь сделав её черты ледяными и абсолютно серьезными. ​— ...Брагин, — сухо припечатала она, сделав жесткий, отрезвляющий акцент на его фамилии. ​Не дав ему времени даже осмыслить эту резкую перемену, Марина невозмутимо отвернулась, устремив взгляд строго перед собой, и нажала кнопку зажигания. Под капотом сыто зарычал мотор. Брагин выдохнул, капитулируя. Сел на пассажирское сиденье, захлопнув дверь и отрезая себя от воющего ветра. Привычно, с легкой мужской наглостью раскинулся в дорогом кожаном кресле, вытянул длинные ноги и скосил глаза, продолжая беспардонно изучать её профиль. Женщина-сейф, код от которого выбросили в Москву-реку. Женщина, которая одним своим ледяным спокойствием могла бы сломать об колено любого зарвавшегося мужика, вздумай он качать права. Но ей это было просто не нужно. Ей было скучно. Вопрос лишь в одном — почему? Что там замуровано под этим толстым слоем льда? — Да вы и так всегда злая, — бросил Олег просто так, в тишину салона, наблюдая, как впереди светофор тяжело перемигнулся с зеленого на красный. Марина продолжала неотрывно следить за дорогой, но его слова явно достигли цели — между её бровями снова залегла едва заметная морщинка. — Простите, что? — температура в машине мгновенно упала на пару градусов. Он пожал плечами с видом абсолютного, эталонного придурка. Медленно провел ладонью по колену, притворно разглядывая светящуюся панель автомобиля, словно видел магнитолу впервые в жизни. — Ну, вы сами сказали — «буду злой». А вы и так постоянно ходите с таким лицом, будто вам каждое утро в кофе плюют. Куда уж злее-то? Он нарочно не смотрел на нее, но боковым зрением четко зафиксировал, как её тонкие пальцы чуть крепче сжали оплетку руля. — Я не считаю сосредоточенность на работе признаком стервозности или плохого настроения, — сухо и методично припечатала она, даже не повернув головы. Олег коротко, с хрипотцой усмехнулся. Боже, как же он знал эту породу. Людей, которые так привыкли держать круговую оборону, так долго и виртуозно играли роль неприступных скал, что в какой-то момент сами поверили в собственную неуязвимость. Он наконец повернул к ней голову. Чуть подался в её сторону, нагло сокращая дистанцию, и произнес тихим, откровенно заговорщицким тоном: ​— Так значит, вы всего лишь играете роль сурового нейрохирурга? — голос Брагина звучал почти интимно, словно он выдавал ей главную государственную тайну. — А на самом деле под белым халатом прячется трепетная, нежная особа? Марина молчала, глядя на красный свет. — И вы даже умеете улыбаться по-человечески? — он картинно округлил глаза, изобразив на лице максимальную, почти идиотскую степень удивления, будто перед ним только что приземлился марсианин. Нарочинская медленно повернула к нему голову. Чуть приподняла одну бровь, смерила его коротким, оценивающим взглядом и… без единого слова улыбнулась. Олег внутренне поперхнулся. Удар под дых. — Признаться… вы меня пугаете, Марина Владимировна, — голос Брагина дрогнул, став тише, серьезнее. Он чуть склонил голову набок, не в силах оторвать от нее глаз. — Так бывает, — спокойно и просто ответила она, стирая улыбку, словно ее и не было. Светофор моргнул зеленым. Олег слабо, одними губами усмехнулся и отвернулся к окну. Крыть было нечем. Машина плавно тронулась с места, широкие шины мягко зашуршали по мокрому московскому асфальту. За тонированным стеклом смазанными желтыми пятнами замелькали уличные фонари, город тонул в холодных сумерках, проносясь мимо. — Улица Гиляровского, дом тридцать девять, — нарушил тишину Олег, глядя на мелькающие огни витрин. — Там в арку и направо. Марина лишь коротко кивнула, даже не потянувшись к навигатору. В салоне окончательно повисла тишина, которая, впрочем, не давила. В этой машине каждый ехал со своим тяжелым багажом, и никому не было дела до чужого. Марина, с присущей ей ледяной прагматичностью, уже выстроила в голове оптимальный маршрут, а фоном лениво прокручивала список продуктов на вечер. Заехать в супермаркет или обойтись тем, что скучает в холодильнике? Курица, овощи, творог. А Брагина тем временем снова заживо жрала радиация по имени Лариса. Она не отпускала. Даже сейчас, когда рядом, на расстоянии согнутого локтя, сидела шикарная женщина, Олег чувствовал фантомный запах Куликовой. Внутри опять всё клокотало. Он чувствовал себя старым советским чайником, который забыли на максимальном огне: вода давно выкипела, стенки плавятся, свисток орет дурниной, а чья-то безжалостная рука всё никак не повернет вентиль. Сил жить в этом аду больше не было. Этот липкий след Ларисы в каждом вдохе, в каждом встречном свете фар, в каждом ударе пульса… Ему до скрипа зубов, до кровавых соплей хотелось выдрать эту связь с корнем, разорвать ее в щепки. Выжечь каленым железом. Но чем сильнее он дергался, пытаясь выбраться из этой паутины, тем намертво она стягивала горло. Олег чуть повернул голову, выходя из оцепенения. Взгляд тяжело скользнул по руке Марины. Длинные, сильные пальцы хирурга расслабленно, но уверенно лежали на кожаной оплетке руля. Короткие ногти, спокойная уверенность человека, который держит всё под абсолютным контролем. Его вдруг накрыло отчаянным, почти самоубийственным порывом. Он подался вперед, нарушая невидимую границу её личного пространства. — Марина, — голос Брагина прозвучал на полтона ниже обычного. Он осознанно отбросил отчество. — Может, к тебе? Ни один мускул на ее идеальном лице не выдал удивления. — В каком смысле? — её голос остался безукоризненно ровным, но Олег, как зверь, уловил в нем новую, металлическую ноту. Брагин качнулся еще ближе, источая усталость, мужскую наглость и запах больничного кофе. — В прямом. Мы взрослые люди, Марин, и… Договорить она ему не дала. Скальпель опустился мгновенно, отсекая лишнее по живому. — Да, Брагин, мы взрослые люди, — Марина перебила его так же легко, как перерезала нить после шва. — И именно поэтому мне совершенно непонятно, с какого перепугу я обязана работать пластырем и утешать твоё уязвленное мужское самолюбие. Она говорила абсолютно спокойно, без стервозных ноток, но каждое слово прибивало к сиденью похлеще пощечины. На секунду она перевела взгляд с лобового стекла на него — проверяя, дошел ли смысл до пациента. — Я не из тех сердобольных дамочек из ординаторской, которые по первому приказу кинутся тебе на шею, чтобы вытереть сопли, — холодно припечатала она. — Ищи другую жилетку. Олег замер на секунду, переваривая эту ледяную отповедь, а затем… искренне, хрипло усмехнулся. Загнанный в угол, он отреагировал привычно. С показным наслаждением снова вытянул ноги, упираясь коленями в бардачок, и потер подбородок, всем своим видом демонстрируя, что этот щелчок по носу его только раззадорил. — А почему сразу «по приказу»? — лениво, с лукавым прищуром парировал он, не сводя с неё потемневших глаз. Но Марина промолчала. Олег, почувствовав, что сболтнул лишнего и наткнулся на глухую стену, попытался привычно сдать назад. Включил легкого, ни к чему не обязывающего дурачка: — Я просто предложил. На нет и суда нет, если не хочешь, то я… — Хочу. Он второй раз поперхнулся воздухом. Слова намертво застряли где-то между связками. Брагин замер, уставившись на её точеный профиль, не веря собственным ушам. Марина выдержала идеальную, мхатовскую паузу, позволяя этому короткому слову дойти до его контуженного мозга. А затем так же медленно, с убийственным спокойствием добавила: — Но только не в таком тоне. Она повернула голову. — И мы уже приехали. На выход. Женщина остановила машину, бросила быстрый, сканирующий взгляд на его руки, напряженно сжатые на коленях, а затем снова перевела глаза на дорогу. — Деньги за проезд оставьте себе, Олег. Купите что-нибудь от нервов. Она кивнула в сторону дверцы: — До завтра. И больше не посмотрела на него. ​И дело было вовсе не в девичьем стеснении или дурацкой неловкости. Нарочинская в принципе не терялась перед мужиками, тем более перед такими, как Брагин. Её осанка оставалась безупречно прямой, движения — плавными и выверенными. Ей было ни капли не стыдно, не неловко и абсолютно не интересно вдаваться в психологические глубины этого разговора. Ей просто было не до него. ​Да, он был чертовски привлекательным. Типичный, прожженный ловелас, который на лету считывал женщин и точно знал, какой именно сорт флирта скормить каждой из них. Вроде бы ничего особенного, заезженная пластинка, но эта тяжелая, какая-то идиотская, вселенская мудрость в его глазах подкупала. Даже её. Но в своей нынешней реальности она не могла позволить себе и десятой доли того, чего бы ей, живой взрослой женщине, хотелось. Банального секса у неё не было уже больше года. Но эта проблема казалась смехотворной, просто ничтожной блажью на фоне того, что её гениальный отец посреди ночи мог резко решить, что ему срочно нужно «домой», и выйти он должен непременно через окно их седьмого этажа. Отсутствие мужского внимания — это абсолютный мизер по сравнению с тем, что периодически ей приходилось собственными руками надевать на великого Нарочинского-старшего взрослые памперсы. А потом, когда к нему возвращались короткие проблески рассудка, тактично молчать и отводить глаза, делая вид, что ничего не происходит. Это было абсолютным ничто по сравнению с тем, что семьдесят пять процентов времени родной папа просто её не узнавал. И иногда, в приступах паники, применял неслабую физическую силу, агрессивно отмахиваясь от наглой «незнакомки», посмевшей к нему прикоснуться. Вся её жизнь, всё её время, железная выдержка и гордость теперь безраздельно принадлежали Владимиру Сергеевичу. Но иногда, украдкой, проваливаясь в тяжелый, липкий сон после тяжёлой смены, она до сжатых челюстей мечтала о чем-то, что будет принадлежать только ей. Мечтала, что кто-то большой и сильный просто обнимет её сзади, уткнется носом в макушку и скажет, что всё обязательно наладится. Что кто-то сварит ей кофе и приготовит завтрак после очередной адской ночи, когда она сначала битый час бегает за отцом по квартире со шприцем успокоительного, а потом до самого рассвета на четвереньках отмывает полы и возвращает разгромленные комнаты в прежнее состояние. Только бы успеть до его пробуждения, чтобы папа не увидел последствий своего приступа и не чувствовал эту убивающую его, унизительную вину. В конце концов, под этой броней ей до одури хотелось, чтобы кто-то её пожалел. Не унизительной, липкой жалостью, от которой тошнит, а простым, теплым, дурацким человеческим сочувствием. Которого она была лишена. Поэтому она даже не стала проверять, закрыл ли Брагин за собой дверь. Как только защелка щелкнула, Нарочинская плавно переключила передачу и вдавила газ. Странно. Она терпеть не могла спонтанности и редко пила алкоголь без повода. Но вдруг до сведения скул захотелось розового полусладкого. Почему? Да просто так. Она могла выпить бокал на пустой темной кухне перед сном, не придавая этому никакого глубинного смысла. А могла приехать домой и просто поставить её на стол, так и не открыв. Главное — сама возможность. Одно из немногих решений в её нынешней жизни, которое зависело только от неё. А Брагин… Он стоял у обшарпанного лифта, лениво разглядывая мигающие цифры на тусклом табло, пока кабина с натужным скрежетом ползла вниз. Он пытался оценить этот вечер и понимал, что система выдает ошибку. Он был удивлен. Размазан по стенке. И, что уж греха таить, где-то глубоко внутри ворочался идиотский азарт. Эта женщина ломала его шаблоны с хрустом. Неужели вообще возможно находиться на расстоянии вытянутой руки и оставаться настолько неразгаданной? Он видел тысячи баб. Он читал их анамнез по одному взмаху ресниц, понимал манеры, умел угадывать пошлые мысли за секунду до того, как они их озвучат. Но Марина оставалась за гранью. Она не говорила ему «да», но и не сказала окончательного «нет». Она виртуозно балансировала на тончайшем лезвии между согласием и отказом, не делая ни малейшего шага навстречу, но и не отталкивая до конца. И это было чертовски, до зуда в пальцах интересно. Её взгляд обжигал, а слова били ледяной крошкой. И этот контраст парадоксальным образом сводил с ума. Ни одной лишней эмоции, но напряжение между ними в салоне стояло такое, что можно было прикуривать. Ни одного лишнего слова, но стойкое ощущение, что прямо сейчас запускается какой-то необратимый процесс. Неудивительно, что его, как сорвавшегося в штопор летчика, так неудержимо потянуло в эту красивую пропасть. Олег стянул куртку, бросив её мимо вешалки, и прошел на кухню. Щелкнул выключателем. Открыл холодильник. Алкоголь. Слипшиеся холодные вареники в тарелке. И распечатанная фотография Ларисы, забытая на столе. Типичный, жалкий арсенал брошенного мужика. Брагин тяжело опустился на табурет. Взял бутылку, зубами вытащил пробку и плеснул в стакан на два пальца. Сделал большой глоток, поморщился, уставившись в темное кухонное окно. В голове было абсолютно, звеняще пусто. И только один дурацкий вопрос пульсировал на задворках сознания: А может… стоило всё-таки пригласить её к себе?