Астма

Дверь тихо скрипнула — в комнату неспешно зашла невысокого роста девочка в платье сизого цвета. Завидев её, сидящий на краю кровати человек начал было приподниматься, но девочка остановила его жестом руки. — Можете не утруждаться, — она присела рядом, увлеченно копошась в своей сумке. — Ложитесь на кровать. — Что? — Ложитесь, — спокойно повторила девочка, доставая из сумки секторы, из которых собирается тяжёлая курительная трубка. — Оно довольно быстро действует. Ещё свалитесь. Он усмехнулся, покорно откидываясь на подушки и вздыхая, пока девочка закрывала дверь на замок изнутри. — Ключ у Вашей кровати. Устройтесь поудобней, чтобы не упасть. Линг судорожно закашлялся, лёгкие сдавило так, словно они сейчас сломают рёбра. Девочка обеспокоенно повернулась к нему и непринуждённо улыбнулась. — Иинг сказала, что раньше Вы такого не пробовали. Так что я должна побыть рядом, чтоб ничего не случилось. Линг неопределённо хмыкнул и расслабленно закрыл глаза, пока Шан собирала секторы вместе. Положив трубку рядом с ним, она выудила из той же сумки спички. Огонёк задрожал, когда Шан, нанизав опиум на булавку, начала водить рукой над зажжённой спичкой, пока опиум не задымился. Линг неспешно вдохнул дым через мундштук, сначала закашлявшись, а после, похоже, войдя во вкус. Опиум унимал боль, что осела где-то в лёгких императора, словно змея, затаившаяся в норе для дальнейшего броска в тот момент, когда меньше всего этого ждёшь. Как и сказала Шан, действие началось довольно быстро, Линг даже не успел выдохнуть. По всему телу раздалось лихорадочное тепло, но император никак не мог пошевелиться, погружённый в состояние постепенно усиливающегося полусна. Шан терпеть не могла приходить одной. Опиум творил с людьми страшные вещи, а Линга ей было даже жалко, в какой-то степени: она знала, что он согласился на опиум не столько по собственной воле, сколько по необходимости. Удивительно, но через пару секунд Линг уснул. Наверное, он не спал несколько дней из-за боли, которая унимается только опиумом. У него было ужасно бледное, измученное лицо, обрамлённое ухоженными длинными волосами чёрного цвета. Веки у него подрагивали и, если присмотреться, то можно было заметить, как под ними двигаются глаза. Рот был слегка приоткрыт: под действием опиума дыхательный центр замедлялся, так что его организм пытался изо всех сил не задохнуться. Со всей его неподвижностью он сейчас походил на фарфоровую куклу. Тонкие длинные пальцы императора судорожно вцепились в покрывало: его руки дрожали, бессильно пытаясь удержаться за что-то. Шан дотронулась холодной рукой до его лба — похоже, у Линга начался жар. Но девочке оставалось только ждать, ведь, сколько бы ей ни было его жалко, она должна всегда сохранять хладнокровие. У Шан не было нужных знаний, чтоб помочь ему. Она всего лишь зажгла спичку, не более. Убрав руку со лба, девочка заботливо поправила покрывало. Осталось дождаться, пока он проснётся: в этом не было ничего сложного, Шан, порой, ждала целые сутки. От дыма, что всё ещё ощущался в комнате, ей стало плохо. Солнце уже начинало клониться за горизонт, окрашивая комнату в тёплые пастельные тона, довольно приятные для глаз. — Юный господин, — послушно поклонилась Лан Фан, когда он появился в коридоре. — Что-то не так? — Нет, всё хорошо, — Линг ласково улыбнулся, поправляя упавшую на глаза чёлку. — Знаешь, тебе не обязательно носить маску. Тебе и без неё неплохо. Смутившись, Лан Фан опустила взгляд в пол. Линг хихикнул, явно довольный собой. Он пошёл дальше по коридору, а девушка неспешно последовала за ним. — Не волнуйся, Лан Фан, — не оборачиваясь, сказал он. — Я всего лишь пойду в сад. Так что отдохни немного, ты и так слишком сильно обо мне тревожишься. — Но, юный господин, — Лан Фан хотела было возразить, но замолчала на половине фразы и, согласно кивнув, развернулась, направившись в обратную сторону. Когда девушка скрылась за поворотом, император беззвучно выдохнул, едва слышно закашлявшись: во рту появился отчётливый привкус крови. Но Линг не остановился, напротив, ускорил шаг. Только дойдя до сада, он, присев на скамью, обречённо вздохнул, поднимая взгляд к небу. К небу, которое пронзили сотни разнообразных оттенков, по которому неспешно ползли тучи, царапая своими серыми брюхами границы дозволенного полёта. Когда он смотрел на небо, всё вокруг казалось незначительным и ужасно нелепым — как тогда, когда на холсте случайно смешиваются все краски, создавая непонятную и сложную картину, или когда во время исполнения кто-то из оркестра ошибается, заставляя остальных оступаться на каждой ноте, отчего звуки сливаются в нечто отвратительное, отталкивающее. Всего лишь одна ошибка может повлечь за собой другие, создавая целую вереницу потерь и проблем, отмахнуться от которых совершенно невозможно. То же самое творится и в небе, но когда смотришь на происходящее снизу вверх, кажется, что всё иначе, прекрасней и слаженней. С юга надвигалась гроза, начинался дождь. Капли дождя падали ему на лицо, прямо в открытый рот, а от воды на одежде оставались темнеющие пятна. В голове у Линга промелькнула мысль о его нынешней жизни — она омерзительна. Линг пошёл вглубь сада, отстранённо поглядывая на цветы и деревья, которые как раз расцвели к весне. Но он остановился, когда краем уха услышал чей-то едва отличимый шаг, сразу же утонувший в пении птиц. Он резко обернулся, но даже не успел посмотреть по сторонам — его тело перестало слушаться, ноги моментально подкосились и он упал на землю. Приглушённо вскрикнув, он с трудом повернулся набок: малейшее движение отдавалось невыносимой болью по всему телу, подобно электрическому току. Дождь усиливался, а земля превращалась в месиво из воды и грязи. Несмотря на то, что земля была не очень приятной на ощупь, она была в меру прохладной — Линг просто пытался найти плюсы в своём положении. По правде говоря, их было катастрофически мало. Дышать становилось всё труднее, словно в лёгкие начала набираться вода. Потрескавшиеся губы раскраснелись и начинали обжигающе болеть. В глазах двоилось, ужасно хотелось спать. Медленно теряя сознание, Линг изо всех сил боролся с позывом уснуть, так как знал, что может вообще не проснуться. Вдобавок к этому, боль снова вернулась — кажется, она стала ещё сильнее, чем была. Ощущения были схожи с судорогой, разошедшейся по всему телу. Перед Лингом пал тяжелейший выбор: продолжать хвататься за остатки разума и задохнуться, или же уснуть и, возможно, никогда не проснуться опять. Какая ирония — умереть в прекрасном саду, чтобы тело сгнило, и через него проросли самые прекрасные цветы с нежнейшими лепестками. Удивительно, как из чего-то настолько мерзкого может получиться нечто невероятно красивое. А потом пчёлы собрали бы с этих цветов нектар, сделали бы мёд. И этот мёд, созданный из мертвеца, продавался бы в магазине. Вот оно — отдаться своему народу с остатками. От таких мыслей хотелось кричать, но из пересохшего горла не вылетало и звука. Даже хрипеть не получалось — в лёгких совершенно не было воздуха. Может быть, даже если бы он и смог вдохнуть, то глотнул бы только ядовитый дым. По вискам била надоедливая пульсация, напоминающая, что жить всё-таки стоит. Деревья нависали над ним, шумели листьями, ветер громко шептал, словно хотел что-то сказать. Цветы безмолвно колыхались среди травы. Линг уже давным-давно промок насквозь из-за дождя. Но холода он не чувствовал — он не ощущал ничего, кроме грызущей боли и осознания собственной беспомощности. Он был уже готов умереть, когда услышал оглушительный крик, казавшийся таким тихим и далёким, словно шёпот из другого конца комнаты. Но ведь не было никакой комнаты, и никогда уже не будет. Крик повторился, по-прежнему далёкий, будто звали и не его совсем. Обращались к кому-то, но никаких имён Линг расслышать не мог. Притворные обращения, звучащие слишком неестественно, никогда не могут вызвать тех чувств, которые вызывают имена. — Линг! — теперь крик стал удивительно отчётливым. Над ним склонилась чья-то тень. Конечно же, он о ней совершенно забыл сначала. Её имя с трудом извлекалось из памяти, как птица, которую пытаются поймать чужие руки. И всё же, оно кружилось на кончике языка, навязчиво заставляя копошиться грязными руками в пыльной памяти. Если он назовёт её имя, горло раздерёт когтями. Если он назовёт её имя, она услышит, но что же скажет? Единственный способ узнать — сделать это. — Лан Фан, — одними губами прошептал он, окончательно проваливаясь в беспамятство. Сжимая её рукав искорёженными пальцами, он посмотрел на её бледное от испуга и тревоги лицо. Может быть, он видит её в последний раз, так что пусть оно навсегда останется в его памяти. — Кто из нас двоих сошёл с ума? Я или ты? — его шёпот нежно грел ухо, отчего хотелось закрыть глаза и вечно наслаждаться теплом, которое почти сразу же заменялось фантомным холодом. В ответ ему лишь нагло ухмыляются, раздаётся самодовольный смешок. Тонкие изящные пальцы бережно касаются скулы, холодная рука контрастом ощущается на покрасневшей щеке. Вокруг так тихо, что можно было услышать, как тревожно дышать ему в шею. Он запрокинул голову, уставившись в потолок. Чьи-то губы осторожно дотронулись до его шеи, поцеловали выступающую ключицу. Он вздрогнул и томно выдохнул, наклонившись назад, опираясь одной рукой. Насколько далеко он может зайти в собственной никчёмности? Кажется, в его решениях есть какая-то неправильность. Шестое чувство пытается внушить ему, что он сильно ошибается. Словно зависимый, медленно убивающий себя каждой дозой, но всё же желающий испытать то чувство эйфории в процессе — он ошибается в каждом принятом выборе, в каждом избранном пути. Ну и пусть, если уж ошибаться, так везде и всегда. Насколько противна чья-то нежность, когда хочется любить лишь одного человека? Ведь сколько бы он ни старался, а выбросить из памяти всё никак не мог. Как самые заветные мечты, воспоминания часто напоминали о себе. Так много всего можно было прочесть в его глазах, когда они встречались взглядами. И эти сладостно-неспешные прикосновения, заставляющие с наслаждением выгибать спину и лениво мурлыкать какие-то мелодии по памяти, дразнящие движения, от которых что-то внутри нетерпеливо ноет, вызывая мурашки по коже. Неужели у него всегда такие холодные руки? Линг этого никогда не замечал — а ведь так легко смотреть на самого себя со стороны. А точно ли прячется в его действиях что-то отдалённо похожее на любовь? Или же это та самая ироническая жадность, теряющая всё желаемое, но по-прежнему желающая заклеймить своей собственностью всё, что видит? Уж лучше ему никогда не знать ответа на этот вопрос — как говориться, счастье в неведении. Мысли мешали сосредоточиться на чём-либо, пока его запястья не коснулись рукой, тем самым отвлекая от раздумий. Облегчённо вздохнув, Линг непринуждённо улыбнулся. Определённо, ему стало немного легче на душе. В горле застрял противный комок, мешающий дышать. В лёгкие словно залили свинец, не дающий им функционировать нормально. Перед глазами метались искорки, во рту ощущался тошнотворный привкус крови, а голова кружилась как после нескольких часов на бешеной карусели. Желание жить резко атрофировалось, ровно, как и желание подниматься с мягкой кровати. Но, несмотря на помутнение в глазах и ощутимую слабость всего тела, Линг намеревался подняться на ноги. Но, когда он с трудом смог пошевелить пальцами, то понял, что с возвращением в прежний ритм жизни придётся повременить. Возле кровати кто-то сидел, судорожно всхлипывая и беззвучно плача. Секундой позже, сидящая рядом девушка поспешно вытерла слёзы, обнаружив, что Линг всё ещё жив. — Юный господин, Вы живы, это такое счастье. — Поначалу, Лан Фан расплылась в счастливой улыбке, но потом быстро опомнилась и уняла свою радость. — Это моя вина, что Вы в таком состоянии. Я должна была защищать Вас, но была так слепа. Она бы и дальше говорила о собственном мнимом позоре, неосмотрительности и легкомысленности, но Линг отрицательно мотнул головой, подобным образом внушая ей, что её вины в случившемся нет. Он смотрел на неё взглядом, полным усталости, но в то же время, в его глазах читалось восхищение и уважение по отношению к Лан Фан. Надо же, она, видимо, просидела с ним всё то время, что он спал. Из другого конца комнаты раздался вежливый кашель, заставивший Линга повернуться к источнику звука. В углу, словно невидимая тень, стояла одна из служанок: с прямой спиной, изящностью лебедя и ловкостью ядовитой змеи. Смерив холодным взглядом Лан Фан, она нахмурилась, как грозный учитель. — Лан Фан, кажется, императору нужно немного побыть одному, чтобы прийти в себя. — Конечно, — девушка собиралась было выйти, но Линг насилу сжал пальцами её тонкое запястье. — Пусть останется, — как можно более беззаботно улыбнулся служанке император, даже на какую-то секунду пожав плечами. — Мне она не мешает. Что-то фыркнув себе под нос, служанка покорно кивнула, поклонилась, и вышла из комнаты, едва сдерживаясь, чтоб не захлопнуть за собой дверь. В покоях воцарилось неловкое молчание: Лан Фан сидела рядом с кроватью, уставившись в пол, а Линг молчаливо пытался поймать её взгляд. — Юный господин, Вам нужно выспаться, скоро сюда придут врачи. Несмотря на то, что натянуто-непринуждённая ухмылка исчезла с его лица ещё тогда, когда служанка закрыла за собой дверь, после слов девушки он стал ещё более мрачным. — Дело в том, что если я усну, то, — он остановился на середине фразы, так как договаривать не было необходимости: это ему и нравилось в Лан Фан, что она понимала с полуслова. — То можете никогда не проснуться, — словно вынеся смертный приговор, продолжила Лан Фан. — Но что я могу сделать? Я столько раз подвергала Вашу жизнь опасности, а теперь я стала совершенно бесполезной. — Ты можешь побыть рядом. Тогда я хотя бы не умру в одиночестве. Лингу совсем не хотелось говорить таких слов, но, стоит признать, подобный вариант вполне возможен — тем более, он побеждает в вероятности у всех остальных. — Пожалуйста, пообещай, — каждое слово обжигало горло и сдавливало лёгкие, но он всё равно говорил так, будто ничего не чувствует. — Пообещай, что будешь рядом, ладно? На секунду Лан Фан задумалась, залившись краской. Можно было видеть, как с ходом мыслей меняется её выражение лица. Но, в итоге, она всё же утвердительно кивнула, сильнее сжимая руку Линга, пока не побелели пальцы. Только после того, как девушка молча согласилась, Линг с облегчением закрыл глаза и уснул. Лан Фан неуверенно потрясла Линга за плечо, заставляя его по-кошачьи открыть один глаз, утробно мурлыкая. — Юный господин, просыпайтесь. Пришли врачи, — вместе с тонким шёлковым голосом девушки на него сразу же хлынули волны запахов трав, смешавшиеся воедино — то они дурманили, вызывая головокружение, то, наоборот, резко вырывали из сна, сметая усталость. Ровно на секунду Линг подумал, что ему совершенно не нужны врачи — возможно, если поспать пару-тройку столетий, болезнь сама уйдёт и он, наконец, сможет выспаться. Несмотря на своё устойчивое желание лежать в постели, он всё же с трудом, прилагая все усилия, и не без помощи Лан Фан, смог подняться на ноги. Но смотреть в лицо пришедшим врачам Линг не спешил — они, вряд ли могли сказать ему что-то новое, так что лучше побыстрее убедить их в том, что его время пришло и спокойно разойтись. В этом году листья с деревьев опадали рано. Странно было наблюдать за тем, как деревья медленно умирают, чтобы потом снова расцвести. Они умирали, но возрождались снова, подобно фениксам. Возрождались до тех пор, пока не умирали окончательно. В памяти Линга сразу же всплыла ассоциация с регенерацией гомункулов: возрождаться, пока не исчезнешь из этого мира. Возможно, это и грозило Лингу, если бы он остался гомункулом: видеть, как все его близкие умирают, а он продолжает жить. От одной мысли об этом Линга пробирала дрожь. Его спину обдало тревожным холодом: Лан Фан неустанно следила за ним с того момента, когда врачи ушли. Но какие мучения предшествовали этому спокойствию, Лан Фан не знала: врачи выдались теми ещё странными типами. Осмотрели его, провели перкуссию лёгких, прописали множество трав, половина из которых — ядовитая. Но, кажется, ему сказали, что в малых дозах яд может действовать как лекарство. Лан Фан буквально заставляла его давиться этими лекарствами, даже не слушая его возмущения. Она была готова насильно лечить императора, лишь бы тому стало легче. А всё же есть в этом что-то прекрасное: в том, как листья окрашиваются в различные оттенки оранжевого и красного, а после опадают у корней деревьев, создавая дивный ковёр, словно имитируя солнце. Но эта пародия выглядела куда хаотичнее оригинала — неровные, призрачные очертания небесной звезды заставляли глубоко задуматься об уборке улиц, а жалкая имитация лучей вызывала лишь смех. Но, с другой стороны, в этом беспорядке была какая-то собственная красота: возможно, это совсем не солнце, и не закатное небо, а поле битвы? Почерневшие тела усохших солдат, ярко-красные реки крови, жёлто-оранжевый огонь, пляшущий среди мертвецов, и дерево — образ, понять который император был пока что не в силах. Раз уж он вспомнил о поле битвы, может, удариться в воспоминания? Неужели искусство тоже прячется в смерти? В реках крови и неровных холмах мёртвых, ещё не охладевших тел, с искривлёнными в агонии лицами? В тяжёлом усталом дыхании, вместе с которым изо рта вырывается пар, от того, что в венах кровь ещё жарче, чем огонь, танцующий вокруг? В липких от крови руках, с которых вышеупомянутая стекает тонкими ручейками? В заполненных чистым гневом глазах, которые не хранят в себе ничего человечного? В хищно изогнутом теле, готовому к прыжку на невидимую добычу? В прочных когтях, тихо звенящих при касании друг о друга? Разве искусство может таиться в огне, что заполонил сердце, вливаясь в вены, смешиваясь с кровью? Такое искусство казалось Лингу наиболее знакомым — в памяти ещё остались те дни, когда мир был готов разломиться на части, не оставив после себя ничего живого. Когда-то это происходило в целом мире, а сейчас, когда всё так приторно спокойно, подобное творится внутри императора. Он не будет оказывать сопротивление, если смерть настигнет его прямо сейчас — напротив, Линг сам готов вонзить себе нож в живот. Но его останавливает чужое мнение о нём: если кто-то узнает, что он убил себя то, что же будут говорить о нём? Будут шептаться, пока никто не слышит, осуждая его за такой эгоистичный и легкомысленный поступок. «Если он поступил так с собой, то, что же он мог натворить с Ксингом?» — тихо скажут они, когда посторонние не будут слышать. — «Такому и гроша не доверишь, а тут целая империя». Именно чужое мнение, пожалуй, останавливает Линга от подобных действий. Нет, убить себя было бы слишком низко. Так поступают только слабаки, не способные смириться с судьбой, и изнеженные принцессы, не дождавшиеся своего счастья. К счастью, Линг ни к первому, а уж тем более ко второму не относился. У него просто нет выбора: или он умирает быстро, или же длительное время мучается, не имея возможности даже ослабить боль. Хотя, несмотря на всю недоверчивость Линга к врачам, ему стало намного лучше, чем изначально. Боль на время ушла, дышать стало намного легче, да и в обмороки от болевого шока он впадает значительно меньше. Но всё же избавиться от болезни окончательно ему так и не удавалось, сколько бы он ни принимал лекарств: Лан Фан часто на него сердилась за то, что он принимал намного больше положенного. От количества лекарств может стать даже хуже, но Линг всё равно не мог удержаться, чтоб не выпить чуть больше нужного, в надежде, что так оно поможет. Звучало довольно глупо, даже как-то по-детски наивно, но Лингу нравилось чувствовать себя наивным и недалёким: так он отвлекался от груза, свалившегося на его плечи. Управление страной, дипломатия, внешняя и внутренняя политики — всё это путалось в его мыслях, мешало выспаться, работать, даже какие-либо элементарные действия, вроде, заварить чай или разобрать вещи, пока никто не видит, насколько он увлекался уборкой — всё это не могло произойти, чтоб в голове Линга не промелькнула мысль о предстоящей встрече, или организации грядущего праздника. Всё это, словно рой назойливых ос, копошилось в его сознании, смешиваясь воедино и вызывая головную боль. Линг томно вздохнул и отпил из пиалы, ощутив во рту терпко-кислый вкус терна — ужасный чай, которым приходилось через силу давиться, чтоб унять жар. Ещё одно безмолвное напоминание о его усложнённой болезни, что казалась неизлечимой. Но врач твердил ему, что такие болезни излечить вполне возможно, но — эти слова он особенно подчеркнул — только в том случае, если Линг поверит в собственную излечимость. На словах это казалось легко, но на практике оказалось куда труднее — утратив всякую надежду, император не был ничем привязан к этому миру, поэтому ничто не заставляло его захотеть жить дальше. Линг всмотрелся в тёмный чай, от которого шёл едва видимый пар. Пиала грела руки, а в небе начали рассеиваться тучи, обнажая бледный диск луны. Контрастом сверкала луна, окутанная тучами, что напоминали тянущиеся к свету руки. Свет чётко намечал искривлённые, пугающие тени. Ветер лениво завывал в такт стрекочущим где-то в деревьях цикадам. Осмотревшись по сторонам, император не заметил никого, не почувствовал ничего, что следило бы за ним. Он окликнул Лан Фан один раз, вслушиваясь в тишину и всматриваясь во мрак. Не получив ответа, Линг вылил чай из пиалы. Хватит с него этой дряни на сегодня, пожалуй. Но, поскольку усталости император не чувствовал, ему было позволительно немного прогуляться на свежем воздухе — это ведь полезно, правда? Выйдя из дворца, Линг направился вдоль пустующих улиц прочь из города. Он бежал, куда глаза глядят, не волнуясь об усталости и собственном статусе. Если кто-то его увидит, пусть так и будет. Только окончательно покинув город, он остановился, чтобы перевести дух. Луна по-прежнему высоко стояла в небе, возвышалась над ним, словно приглядывая на манер обеспокоенной матери. Теперь, вдалеке от города, а уж тем более, вдалеке от дворца, Линг мог спокойно наслаждаться окружившей его тишиной, без назойливого ощущения преследования, которое всё никак не покидало императора в стенах дворца. Скорее всего, это потому, что пока он во дворце, и на виду, за ним неустанно следит Лан Фан. Она, подобно тени, всегда была где-то рядом. — Нет, — выдохнул Линг, закрывая лицо руками. Сейчас, когда он временно свободен от всех забот, думать о Лан Фан нужно было меньше всего. Она всего лишь его телохранитель и, кажется, неплохой друг — и больше ничего. Друзей и слуг у Линга хоть отбавляй, но где-то в душе он всё ещё чувствует всепоглощающую пустоту, очень похожую на ту, что ощущал Грид. Возможно, это всё его дурное влияние. Но чего хочется Лингу? Править миром? Идеи хуже он и придумать не мог. Денег? Всё золото мира никогда не собрать, а денег у него и так куры не клевали. Славы? Он и без того пользуется высоким расположением среди своего народа, и с соседними странами у Ксинга неплохие взаимоотношения. Женщин? С пятьюдесятью кандидатками в жёны в это не очень верилось. Неужели ему не хватает нескольких десятков тысяч душ давно умерших людей, вместе с бездушным искусственно созданным существом в придачу? Линг скучал по чему-то, но всё никак не мог понять за чем. В душе завывала неумолимая тоска — к горлу подступил комок, но никаких слёз на глазах не проступало. В нём закипал бессильный гнев, а не жалость к себе. Но всё равно ему стало немного легче: снова зашумели в ночи цикады. Продолжив свою прогулку, он добрался до небольшой реки, блестящей в лунном свете. Осень только началась, поэтому холода ещё не успели прийти в Ксинг. Проведя рукой по водной глади, Линг окончательно удостоверился — вода, нагретая солнцем за день, не успела отдать всё своё тепло. Аккуратным плавным движением рук, он снял одно из ханьфу, ощутив, как вдоль позвоночника бегут мурашки. Жёлтая ткань легко соскользнула с плеч, устлав землю: блеснули серебром нити, хищно изогнулись вышитые цветными нитями драконы. Вслед за верхней, обычно распахнутой, ханьфу наземь упала ещё одна — на сей раз белая. Потом Линг не спеша закатал штаны. Дрожащими руками он медленно развязал нитки на воротнике рубашки, бросив её к остальной одежде. Подойдя ближе к берегу, он снял обувь, заходя в воду. Обнажённые тонкие ноги сразу же лизнули холодные языки течения: всё же, он ошибся насчёт температуры воды. Но выходить из воды было уже слишком поздно — Линг уже зашёл в реку по пояс. Он опустился ниже, упав на колени: вода коснулась шеи, обдав её холодом. От поспешного бега в груди всё ещё немного щемило, словно в горле у него сплелась паутина, мешающая воздуху беспроблемно поступать в лёгкие. Возможно, подобным образом смерть ненавязчиво напоминала Лингу о себе: сковав его невидимыми прочными цепями, от которых всё никак не избавиться. Усталость тянула его вниз, несмотря на то, что река была не такой уж и глубокой. — Если утопиться, то моё тело могут не найти. Главное найти тяжёлый камень и дно поглубже. Опомнившись, он отрицательно мотнул головой, насильно прогоняя подобные мысли из головы. Кажется, такие внезапные порывы в последнее время участились, без какой-либо видимой на то причины. Может быть, это от излишнего количества лекарств, а может быть от скуки, которая всё никак не уходила — всё же, в последнее время Линг всё реже и реже покидал дворец. Его свобода ограничилась одним дворцом. Лан Фан быстрым шагом шла по коридору, беспокойно оглядываясь по сторонам. Она никак не может найти юного господина, несмотря на то, что обошла весь дворец. Солнце уже давно взошло, но в покоях императора не было. Взволнованная Лан Фан расспросила всех слуг — никто не видел императора со вчерашнего дня. Бежать по всему дворцу Лан Фан мешала возможность столкнуться с кем-то из слуг — с теми, которые не умеют держать язык за зубами. Из самых худших мыслей её вырвала чёрная кошка, пробежавшая по коридору из открытой библиотеки. Сразу же вслед беспокойному кошачьему мяуканью раздался глухой звук удара — кто-то в библиотеке упал на пол, опрокинув при этом стул. Метнувшись в комнату, Лан Фан увидела Линга, лежащего на полу. Девушка обеспокоенно попыталась помочь ему подняться на ноги, но император закашлялся и жестом руки приказал ей прекратить. — Это бесполезно, — его серые глаза, напоминающие туман над глубоким озером, где утонуло немало невинных душ, уставились в пол блеклым, невидящим взглядом. Его тонкие пальцы болезненно впились ей в рукав, Линг потянул её на себя, безмолвно шевеля тонкими бледно-розовыми губами. Было слышно, как он судорожно хватал ртом воздух, хрипло выдыхая. Лан Фан нагнулась ближе, вслушиваясь в каждый вдох юного господина. Он поднял на неё тяжёлый взгляд, полный агонии, умоляя её о чём-то, от чего она откажется. Взявшись за её тонкое запястье настолько нежно, насколько позволяли судороги, сковавшие всё тело, он насилу приподнялся, чтоб вложить девушке в руку нож и загнуть её онемевшие пальцы. — Юный господин, — испуганно прошептала Лан Фан, встречаясь с ним взглядом: её глаза, полные волнения и заботы, и его — измученные, опустевшие, как у жертвы, которая осознала, что попала в ловушку без выхода. Холодными пальцами он дотронулся до её тёплых губ, упрашивая замолчать. — Убей меня, Лан Фан, — с этими словами в девушку словно вонзился кинжал: её руки задрожали, сердце застучало в несколько раз быстрее, отдавая пульсацией в висках, вызывая лёгкий приступ тошноты. Линг продолжал смотреть на Лан Фан взглядом, полным немой просьбы. Ему уже надоело терпеть всю боль, которую причиняет ему эта проклятая болезнь, он устал от вечного присмотра и угрозы умереть в любой момент. По спине девушки пробежал могильный холод, отчего она невольно содрогнулась. Сжав рукоять до побеления пальцев, она не могла заставить себя двинуться. Линг взял её за руку, в которой она держала нож, и аккуратно развернул лезвием к себе, по-прежнему выжидающе всматриваясь в глаза Лан Фан. От этого взгляда девушке стало страшно — в голове мелькнула мысль о том, что юный господин всё это время притворялся здоровым. Отрицательно мотнув головой, она хотела отказаться, но Линг не сводил с неё глаз — нахмурившись, он смотрел на неё ещё хуже, чем раньше — сразу становилось ясно, что у него нет ни сил, ни смысла дальше жить, поэтому его телохранительница должна его убить. Лан Фан осознала, что выбора у неё нет — либо позволить Лингу медленно и мучительно умирать на полу библиотеки, либо прямо сейчас положить конец его страданиям. Если она действительно верна своему господину, то должна выполнять любую его просьбу, если так ему будет легче. Поэтому, она зажмурилась и резким, точным движением вонзила нож прямо в сердце императора, по самую рукоять. Сквозь её пальцы сочилась липкая и вязкая кровь, стекающая до самых локтей. В библиотеке было ужасно тихо, словно на кладбище — только едва слышимое биение сердца Лан Фан и её тяжёлый вздох, полный горечи. Через окно солнце запускало тёплые, всё ещё немного тусклые лучи, в попытке осветить полутёмное помещение библиотеки.