Синдром отмены

Выстрел. Радостный гул линчевателей заполняет каждую трещину в отсыревшем полотне стен, нарастает лавиной, грозясь раздавить монолитный бетонный мешок в камни и пыль. Утробный вой эхом бьется меж прутьев клетки, стучит по рёбрам, вгрызается в плоть и рвётся к сердцу, которое на удивление спокойно. Страха нет, нет ничего, кроме времени, растянутого на вечность — до показушного суда над последним Лидером Бесстрашия остаётся час. — Это Макс, — она возникает у решётки, сделав шаг из темноты, заслоняет спиной последний, тусклый свет, от которого уже болят глаза. Старший Лидер казнён — её слова лишь подтверждают очевидное. Эрика же оставят напоследок, как самую сладкую кость, которую новый вождь всех фракций бросит своим подданным. С неё станется позволить забить его камнями, как в дремучем Средневековье, или отдать на растерзание толпе — Лидер пошёл на многое, ради того, во что верил. За всё в этой жизни приходится платить. — Я следующий. — Этого не будет. Он не видит её лица, только чёрные тени глазниц и ярко-накрашенный рот — тёмно-бордовый, как старое вино на просвет. Гордо вздёрнутый подбородок и плотно сложенные на груди руки в кожаных перчатках, он помнит их на своих плечах — десятки новых впечатлений не смогли стереть её следы. Айла. Айла. Айла. Это имя хочется перекатывать на языке и выплюнуть себе под ноги вместе с горькой слюной, смешать его с почвой и вытравить из памяти раз и навсегда. Стерва. Дивергент. Угроза. Год назад Эрик подарил ей отсроченную смерть, но она оказалась на редкость живучей. — Никуда не уходи, — Айла бросает ему через плечо, прежде чем снова исчезнуть в темноте. Эрик её не видит, но память не подводит, стоит лишь сильнее сомкнуть веки — небрежная ухмылка на ярких губах словно выжжена на сетчатке. Он никуда отсюда не уйдёт. Только ногами вперёд. — Эй! Она делает шаг назад и гнёт тонкую бровь немым знаком вопроса. — Ты уверена? Разве ты не хочешь, чтобы я сдох? — Хочу, — Айла запросто пожимает плечами. Для них обоих это не открытие. — Но не так. Не на коленях. Жизнь за Стеной ничуть не укоротила ей язык. Схватить бы её за воротник, приложить бы со всей дури об стальные прутья, скомкать её тело до излома и проорать прямо в это кукольное личико «Да какого хрена?», но она держится на расстоянии — не дотянуться. «Не подходи — убьёт», надменный взгляд сверху вниз и гордо расправленные плечи — она не убавляла гонора даже с членом во рту, а сейчас, казалось, глумится от души. Когда-то её жизнь зависела от его прихоти, а сейчас у них сменились роли. Айла вернулась в Чикаго на коне. — Я тебе должна. Год назад он подарил ей отсроченную смерть, и Айла выиграла жизнь — его заслуги в том нет никакой. Системы фракций нет, закон ей больше не угроза, так какого чёрта она пришла его спасать? У Лидера остаётся ровно пятьдесят четыре минуты, чтобы подумать над этим.

***

— Поднимайся! Она гремит по решётке браслетами наручников, и от мерзкого звука сводит челюсти у обоих. Эрик выползает из тёмного угла ближе к свету, щурит глаза. Зверь, запертый в клетку. Побеждённый, но не сломленный, он не изменился — всё тот же, каким она запомнила его в ту дождливую ночь год назад. Сильный, уверенный, внушающий страх — теснота камеры лишь завершала образ, из-за которого она стала чутко спать по ночам. Айла ошиблась, выбрав однажды Бесстрашие — спасая свою жизнь, она оказалась у самого её края. — Передумала? Айла косится на двух здоровяков в рванине изгоев — конвой, ждущий их в конце коридора, и не спешит отвечать. Связка ключей звенит у пояса её брюк, а Лидер смотрит на неё так, словно был в этом исходе уверен. Она ненавидит его так же сильно, как он когда-то любил, Эрик знает это наверняка — Айла никогда не фильтровала речь, словно Искренности в ней больше, чем на одну пятую. Спасать его ей нет резона. Она подходит опасно близко к прутьям, задирает подбородок, смотрит в глаза, легкомысленно подставляя открытую шею — только руку протяни, и хруст позвонков зазвучит в ушах музыкой. В призывно распахнутом вороте белеет нежная кожа, тонкая ткань слишком плотно обнимает полушария груди, вызывающе красивая, самая, чёрт возьми, красивая девка в Бесстрашии — даже зная, что дивергент, она всегда привлекала к себе слишком много внимания. Ей виртуозно удавалось прятаться на видном месте до той роковой ночи, когда Эрик её раскрыл. — Не задавай вопросов. У тебя мозгов с чайную ложку, и ту Фор выбил при задержании, так что не напрягайся. Кажется, он смеётся. Кровь грохочет в ушах так, что ни черта не слышно — Айла видит, как он по-звериному щерится, обхватывая ладонями стальные ветки, будто вот-вот переломит их. — А я скучал, — одними губами, и Айла бегло отводит взгляд. Всего три слова — и каждое жжётся на языке, тяжёлый смех опаляет глотку и разрывает гортань. Эрик травится собственным ядом, потому что в этой фразе нет ни капли того сарказма, что он пытался в неё вложить. Он скучал. До сдавленного воя и батареи початого стекла у порога, разбитой рожи и очереди безвкусных шлюх, пока боль не сменилась злостью. Она всё про себя знала. Она предала его — с этой мыслью жить стало гораздо легче. — Руки. Айла выщелкивает браслеты из пазов, раскрывает их на два полумесяца, они сойдутся на его запястьях слишком плотно — переживёт. Она помнит, как скрывала в длинных рукавах оставленные им синяки. — Зачем? Разве я куда-то сбегу? — Вдруг ты передумаешь. Тогда он обещал ей, что второго шанса не будет. Эрик дал ей фору, и Айла исчезла, будто её никогда не было. Её лицо являлось ему в самых красочных кошмарах, выбиралось на свет из самых глубоких могил подсознания, белело в дальнем углу комнаты в часы перед восходом солнца, мерещилось в толпе оборванцев за периметром фракции. Один на тысячу, она свой шанс не упустила — в засмотренных до дыр сводках не было ни слова. Её не нашли ни мёртвой, ни живой. Он обещал убить, если увидит ещё раз. Увидеть её ещё один раз — последнее желание, которое он никогда бы не озвучил. Он сблизился с ней, чтобы понять, что с ней не так, и не заметил, как втянулся. Он сохранил ей жизнь, но лишил дома, и теперь она поведёт его на казнь.