Синдром отмены

Путь от камеры до места суда — несколько метров свободы по узким переходам, душным и влажным от близости подземных вод. Дышать тяжело, Эрик чует спиной два прицела и два взгляда, переполненных ненавистью до краёв — бывший Лидер Бесстрашия отстреливал изгоев, как бешеных собак. Он уверен — спусти их с поводка, до места казни он бы просто не добрался. Айла впереди словно плывёт — её тихие шаги не тревожат ни камни, ни пыль. В её чёрных волосах путается тьма, Эрик помнит, что на ярком солнце они отливают медью — это было так давно, словно не год прошёл, а целая жизнь. Она будто кажется ему — призрак, сладковатый травяной дымок, отборный дурман с полей Дружелюбия, стоит лишь отмахнуться от него рукой, и её навязчивый образ исчезнет, как галлюцинация. — Ты волосы отрезала? Она не отвечает, не сбавляет шаг, не оборачивается. Напряжённая, как струна, Айла чует его взгляд перекрестьем шеи и плеч, там, где яблочко мишени выбито умелой рукой Тори Ву, ныне покойной. Весьма символично — Айла всегда ощущала себя целью системы. Его целью. — Эй, я с тобой говорю или с кем?! В его голосе приказ, и по привычке хочется встать по стойке смирно. Она слышит, как он получает тычок в спину за лишние разговоры и грузно валится на землю прямо к подошвам её берцев. Эрик глотает пыль и зло плюётся в сторону конвойных, Айла опускается на корточки, смотрит ему прямо в глаза. — Это единственное, что тебя сейчас волнует? Отрезала ли я волосы?! Айла всегда боялась его улыбки. Похожая на звериный оскал, она расцветала на его суровом лице, когда стоило ждать беды. С хищной ухмылкой он шёл, как гончая по следу, принимал бой и убивал таких же, как она — Эрик отмывал от крови руки в её маленькой ванной, и эта зловещая маска долго не сходила с его лица. Что он чувствовал и как научился с этим жить, Айла не знала — Эрик не пускал её в душу, зато её сумел вытряхнуть до дна. Даже сейчас, глядя на неё снизу вверх, он улыбался так, что хотелось бежать до дальнего конца коридора и прочь обратно за Стену, куда он выбросил её, словно вещь, не подлежащую ремонту. Она знает — выбор между долгом и чувствами был самым мучительным в его жизни. Эрик выбрал не её. Он предал её. Так легче думать. — Поднимите его. Она уходит вперёд, позади слышны глухие удары и матерщина — его от души бьют прикладами под дых, чтобы не оставить следов. Ей больно так, что сердце крошит ребра в муку, и каждый удар звенит по оголённым нервам, словно достаётся и ей. Она ненавидела его так сильно, что спалила душу дотла, и ничего кроме сожаления теперь не чувствует. Айла таранит разношерстую толпу, занимает место в партере, за плечом у Итона — сегодня он палач. Они скрупулезно провели подсчеты. Эрик не знал, какая цифра у него за плечами, давно сбился — ему предъявляют почти сотню загубленных жизней. Нигде не ёкнуло, плевать, пусть изгои пугают им своих детей. Он вспоминал лишь об одной. — Я научился жить с руками по локоть в крови. А сможешь ли ты? Эрик видит его насквозь. Непримиримый идейный враг, давний соперник, предатель и дивергент — Итон, его персональная кость в горле, сейчас его преисполненное высокородным благородством лицо багровеет от ярости, его убогий альтруизм загноился и отмер, словно конечность, пораженная гангреной. Паутина лопнувших сосудов вьётся по белкам глаз, и рука у него не дрогнет. Досадно, Фор обошёл его и здесь — он разрушил систему, чтобы спасти свою Трис, дивергента на сотню процентов, а он, чёртов Лидер целой фракции, не смог сделать ничего. — Стой. Убери это, — Айла толкает Итона плечом, выходит вперёд, отрывисто кивает на оружие, смотрящее ему ровно промеж глаз. — Ты всё прекрасно знаешь, Фор. Это моё право. По кончикам пальцев бежит электрический ток, оглушительный вой толпы превращается в фоновый шум, страха нет, нет ничего, кроме воспоминаний, застывших в уголках её глаз — ему не хватает сил смотреть на неё. — Не тяни. — У него кончается терпение. Айла вынимает пистолет. Её лихорадит, лёгкие лезут наружу горлом, она хлебает затхлый, отравленный воздух подземелий, словно воду. Айла чует липкие взгляды толпы от макушки до задницы так, что хочется стрелять вокруг, как в тире по движущимся мишеням. Её от них тошнит. — Ничего не хочешь мне сказать на прощание? Например, «прости»? Или «я тебя любил»? — Она цедит сквозь зубы, и торжествующая ухмылка расцветает на её ярких губах. За гулом возбуждённой толпы она не слышит сама себя, зато Эрик отлично умеет читать по губам и по лицам. Она упивается местью. Это её право. — Катись к чёрту. Серый камень под ним пропитан чужой кровью, её смрад забивает ноздри и горчит на языке. Мелкий щебень вонзается в колени, и Эрик сжимает за спиной кулаки, потому что ему есть, что сказать ей. И свидетели ему при этом не нужны. — Так я и думала. — Айла жмёт на спусковой крючок, и пуля летит в центр грудины. Свет меркнет. По дорожкам вен ползёт жидкий огонь, Эрик не чувствует ног, падает на землю, словно набитое соломой чучело, как сквозь вату слышит её последнюю фразу: — Он не заслуживает ни похорон, ни кремации. Я выкину это дерьмо за Стену. Она стреляла не в голову, а в сердце. Там, где казалось, зияет пропасть, всё ещё болит.

***

— Хорошо, что изгои не догадались украсить твоей башкой главные ворота, правда? Голос Айлы врывается в мутное сознание, Эрик слышит её, как сквозь толщу воды. Едкий запах пластика травит рецепторы, а яркий свет режет глаза. Мерзко, словно с похмелья, Эрик на пробу двигает рукой и понимает, что не в аду. Всё ещё живой. — Да какого… Путаясь в чёрном, жестком целлофане, он вскакивает на ноги. Его ведёт чуть вправо, он обнажён и зол до чёртиков — Айла стоит у машины, скрестив на груди руки, глядит на него в упор и давит ухмылку. Эрик беспомощно вертит головой и топчет илистую грязь босыми ногами — гладкое зеркало Мичигана от него на расстоянии вытянутой руки. В распахнутом багажнике чернеет стандартный мешок для трупов, острые шпили чикагских высоток в сизом, мертвенно-бледном тумане, словно призраки — Айла вывезла его из Чикаго, но не за Стену, а по воде. Тогда, год назад, она ушла именно так — вода не оставляет следов. — Твои вещи здесь, — она бросает на землю тяжелую сумку, прыгает на подножку джипа. Двигатель мерно рокочет, готовый сорваться с места и оставить его с бездной вопросов один на один. Эрик настигает её в два шага, рывком тащит из кабины за шкирку, словно щенка, дважды вжимает её спиной в боковину авто с глухим звуком удара. Силу он не рассчитал — Айла болезненно морщится, вцепившись, как кошка, ногтями в узорные лабиринты тату. — Нельзя было предупредить?! — Ладонь смыкается на горле капканом, Эрик тянет её за подбородок вверх, будто вот-вот отломит ей голову, смотрит ей прямо в глаза, болезненно-красные от долгой дороги по темноте. — И лишить себя удовольствия? Видел бы ты своё лицо, — в ней не осталось ни крупицы былого страха. Она открыто смеётся, запрокидывая голову, невозмутимая, как озерная гладь, едва подёрнутая льдом, словно жалкие миллиметры между их телами уже давно ничего для неё не значат, а у него кружится голова. Эрик пьянеет её близостью, запах её волос сводит с ума, тёмный провал декольте притягивает взгляд так, что организм выдаёт его с потрохами. Такая красивая. Эрик чувствует под ладонями её напряженные мышцы — она жёсткая, будто камень. Он помнит, как она таяла в его руках, словно это было вчера. — Как ты это провернула? Айла выщёлкивает из кармана пустую ампулу. Парализатор. С его помощью крыса Хейес вытащил Беатрис Прайор из лаборатории Джанин. — Стащила у Эрудитов. Там такой бардак, что ужас, — она запросто пожимает плечами, толкает его кулаками в грудь. — Слушай, пусти, а? Эрик делает шаг назад, она ныряет под его рукой, хватается за ручку водительской двери, как за спасательный круг. — Помнишь, я сказала, что хочу, чтобы ты умер? — Эрик согласно кивает. Такое не забывается. — Теперь ты волен сдохнуть, как тебе хочется. Я больше ничего тебе не должна. Он дал ей шанс, Айла выгрызла его зубами и изящно вернула долг — Эрик остаётся один на один с внешним миром, о котором ему ни черта не известно, ровно так же, как осталась она год назад. — Увижу тебя ещё раз — убью. — Не увидишь. Айла грохает дверью так, что звенит в ушах. Движок рычит, сноп рыжей пыли рвётся из-под колёс, тяжелый, влажный воздух мешается с горьким выхлопным дымом. Мрачный город-тюрьма остается в прошлом и Айла исчезает за поворотом, словно её никогда и не было. Он повторяет своё обещание вслух. Больше ему добавить нечего — во всем мире не хватит слов, чтобы сказать ей то, что он однажды не смог.