РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

Ночью после пира Мстиславу не спалось. Так разозлил и заинтересовал его заезжий княжич! Мстислав уж и липового отвару на сон грядущий выпил, и княгинину сенную девку Парашу к себе в постель затащил и от души оприходовал, а сон все не шел. Устав метаться на ставших жаркими полотняных простынях, княжич поднялся, натянул простые льняные портки и просторную рубаху и босиком пошлепал по пустынным в этот предутренний час переходам большого княжьего терема. Возле покоев отца узрел-таки стражу. Не церемонясь, толкнул кулаком в бок одного из дремавших, опершись о древко секиры, дружинников. – В каких покоях новгородские князья почивают? – Ни в каких. С дружиной своей под стенами, в шатрах стоят. – В шатрах, говоришь? – Ага. Эвон с бойницы видать – белого войлока шатер, на хазаринский манер. С вымпелом. Мстислав выглянул в узкое окно. В предрассветной мгле с трудом рассмотрел возле крепостного вала что-то белое. Почесал под мышкой. Зевнул. Решил, что отыщет приезжего утром. И пошел спать. К утру навязчивое желание непременно повидать Ярослава улетучилось. Посему когда Мстислав, по привычке отправившийся пополудни на реку коня любимого купать, обнаружил у брода того самого молодого новгородича, да не одного, а в компании с Евдокией, сильно удивился. И взъярился. Девушка сидела на кочке, расправив вокруг себя сарафанную юбку, и плела венок из ромашек и васильков. Один такой уже украшал ее русую головку, а тот, что плела, явно предназначался юноше, сидевшему возле, подобрав под себя ноги, обутые в мягкие половецкие ичиги. Невдалеке пасся большой вороной ратный конь княжича. Он-то и почуял чужое присутствие. Вскинул хищную горбоносую голову, тряхнул густой челкой, спускавшейся на лиловый глаз, коротко заржал. Ярослав тут же вскинулся на ноги, огляделся. Увидал, как сквозь камыши на берег ломится сугробом могучий белый княжеский жеребец. Конь еще не встал, как с его спины угрем соскользнул Мстислав. Выражение лица княжича не сулило ничего доброго. – А ты упрям, гость. Советам хозяев, погляжу, не внемлешь. Как научить тебя слушаться? И, не дожидаясь ответа, набросился на княжну: – А ты почему не в тереме? Почему одна, без мамок? Да еще с чужим мужиком? Отцовских розог захотела? – Ты потише, ураган, – заступая дорогу княжичу, вступился за Дуняшу Ярослав. – Не видишь – венок плетет. Что в том дурного? Да и я не совсем чужой... В ответ Мстислав, прорычав что-то яростное, ударил кулаком Ярославу в лицо. Тот, не ожидая удара, кулем рухнул наземь. Киевлянин наклонился над ним, сгреб за волосья (мимолетно отметив, как мягкие густые светлые пряди шелком ласкают ладонь, – и пальцы, только что стремившиеся причинить боль, разжались), приподнял к себе залитое кровью лицо. – Будешь знать, как слушать... – Буду, – выплюнул сгусток крови из мягко очерченного рта новгородич. Оскалившись в усмешке, Мстислав отпустил волосы, отвернулся. Тут же услышал за спиной шорох, ощутил, как на плечо легла крепкая ладонь. Обернулся – и получил могучий удар в челюсть. Перед глазами заплясали черные мушки, из носу потекла противная красная юшка. Однако на ногах опытный в кулачном бою княжич устоял. И тут же кинулся на обидчика. Евдокия вскочила на ноги, рассыпав по траве цветы, отбежала в сторонку и с ужасом в серых глазах смотрела, как двое парней молча, со звериной яростью катались по траве, молотя друг друга кулаками куда придется. Постояла минутку, кусая кулачок, заревела в голос и кинулась бежать от реки к терему. Неизвестно, сколько бы еще длилась эта яростная молчаливая драка, если бы поединщики, увлекшись, не скатились с берега в реку. Под воду ушли с головой, и только начав захлебываться, отпустили друг друга. Поднялись в полный рост, оказавшись в реке по пояс, смерили один другого вызывающими взглядами. У Мстислава был разбит нос, рассечена губа, под правым глазом наливался сочной синевой громадный синяк. Ярослав выглядел не лучше – кровь шла из носа, рта, разбитой левой брови, заливая глаз. Новгородич, выругавшись, отвернулся и начал умывать лицо, шипя от боли. Мстислав выбрался на берег, стянул с ног сапоги, вылил из них воду, кинул сушиться. Снял порванную, грязную окровавленную рубаху, бросил в траву. Выпрямился. Увидал, что соперник тоже разделся, однако рубахи не выбросил, а аккуратно ее застирывает, то и дело смахивая с лица сочившуюся из брови кровь. – Как баба, право слово, – пробормотал Мстислав, заходя по пояс в реку и плеская воды на побитое лицо. Раны защипало. Мстислав ругнулся. Зажмурившись, зашарил руками вокруг себя, чуть не потеряв равновесия. Наткнулся на крепкое плечо. Замер. Вдруг почувствовал, как его лица осторожно, стараясь не причинить боли, касается влажная тряпица, промакивая кровоточащие раны. Дернулся от неожиданности. – Да не дергайся ты, я не кусаюсь, – услышал усмешливое. Приоткрыл один глаз – близко наклонившись к его лицу, Ярослав чистым подолом полотняной рубахи отирал кровь с разбитой Мстиславовой губы. Встретив взгляд синих глаз, остановился, отстранился, помедлив, опустил глаза, одновременно протягивая скомканную ткань: – На, сам оботрись. Деревянными руками взял Мстислав мокрую рубашку, провел по лицу, зашипел от боли. Из носа снова потекла кровь. – Иди на берег, – потянул его за руку Ярослав. – Ляг лицом вверх, юшку остановить. Послушался. Лег в траву, закинув лицо к небу. Прикрыл глаза – и почувствовал, как на ноющую переносицу легла прохладная, смоченная в воде тряпица. – Сейчас пройдет. – Откуда такой знахарь выискался? – Я у отца старший. Как мать померла, поневоле за младшими смотрел. Они то и дело носы-то квасили. Ведунья наша, бабка Моревна, научила раны лечить, кровь останавливать. Я и заговоры знаю. Хочешь, заговорю? – Да поди ты прочь с твоими колдовскими штучками! Откуда мне знать, что после твоих слов у меня, например, чресла не высохнут! Услыхав это, Ярослав упал в траву спиной и громко расхохотался. И тут же закашлялся. Перевернулся на грудь – из носу потекла кровь. – Ты... ведун... поосторожней. Захлебнешься еще. На вот, приложи, – ворчливо бормотал Мстислав, переворачивая недавнего врага на спину и передавая тому мокрую рубаху. Занятые друг другом, княжичи не видали, как из зарослей камыша за ними угрюмо наблюдал сам Владимир Красно Солнышко, чьего коня саженях в десяти в стороне держал в поводу дружинник. Не произнеся ни слова, великий князь сомкнул камыши, отошел, жестом приказав сопровождавшим его ратникам соблюдать тишину. И лишь когда брод скрылся из виду, сел верхом. Тронул с места крупной рысью. Ехал и тяжело о чем-то думал. А молодые воины на берегу уже совсем отошли от драки, успокоились. Лежали в высокой траве полуголые, в одном исподнем, разбросав невдалеке штаны и сапоги для просушки. – Евдокия сказала – сестра она тебе, – осторожно заговорил Ярослав. – Чего ж ты так кидаешься-то? Аль не грех – сестру-то желать? – Дуняшка-то? Да не родная она отцу. Осиротела рано, так князь в память об ее отце, верном сокольничем, дочерью назвал. Княжной величает. – То-то гляжу я – лицом вы с нею совсем не схожи. Да и на родителей ты своих совсем не похож. И княгиня, и князь светлы волосом, а ты черен... – Так и я Владимиру не законный сын. Мать моя – хазаринка, наложницей была. А как стало ясно, что Ольга рожать боле не способная, он меня признал. Наследником сделал. – А у княгини что ж, так детей и не было? - Были. Двое сразу. Рожала тяжко, неделю, говорят, мучилась. Оба ребеночка померли. Саму едва выходили. Пустая теперь. – А что ж князь новую жену не возьмет? – Мудрая Ольга. Спокойная. Одна только и может Владимира сдержать, коль в ярость впадает. Любит ее отец. Уважает. Слушается. – А... ты? – А чего я? Ольга меня признала, как сына родного растила. Я только годов пятнадцати от роду узнал, что не мать она мне. – А что с твоей матерью стало? – А... – помрачнел Мстислав. – Померла. Я и не знал ее почти. Смутно... Волосы помню – черные, длинные, мягкие. Руки помню. Голос – пела она дивно. Еще помню, как стояла с луком на пороге княгининой светлицы... Как упала, помню... – Что значит – с луком? Куда упала? – Старая история. Князь в походе был, когда срок пришел княгине рожать. Ну, отмучилась. Выздоравливала долго. Слаба была. Тут кое-кто смуту и затеял. Кинулись в терем слуг резать. Многих порешили. До княгини не добрались. Мать меня к ней в постель сунула, велела сидеть молча, что бы ни увидал. А сама на пороге встала. Хазаринка она была. Дочь кагана. Стреляла из лука лихо – князевы ратники ей, бывало, завидовали, на коне скакала, ножом дралась. Это мне потом Ольга рассказывала. Словом, за себя могла постоять – оттого и выжила в наложницах. Мстислав помолчал. – Как у нее стрелы в колчане кончились, она ножи взяла. Когда князь с дружиной подоспел, она уж кровью на пороге истекала, а возле, на лестнице, что в светлицу вела, груда тел лежала. Ее-то тоже стрелой достали. А вот до княгини добраться не успели. Хоронили ее с княжескими почестями. Погребальный костер, помню, чуть до небес не доставал... – Значит, ты на мать похож... И не только лицом, видать. – Да уж. Хазаринская кровь – горячая. – Это я уже понял. – Будет, – вдруг оборвал разговор Мстислав. – Возвращаться пора. Поди, ищут нас уже. Евдокия-то когда сбежала... – Думаешь, наябедничала? – Напугали мы ее, – киевлянин улыбнуться хотел, да тут же скривился от боли в разбитой губе. – Ох, – выдохнул Ярослав, поднявшийся на ноги и увидавший лицо своего соперника. – Ишь, разохался, – пробормотал, натягивая портки, Мстислав. – Можно подумать, твоя рожа краше... Ярославу же дурно стало от мысли, что отец скажет. Отвернулся, натягивая заскорузлые от воды ичиги, и почувствовал, как сжали плечо сильные пальцы. – Поворотись, – глухо попросил новгородича Мстислав. Поворотился. – Ты... – проговорил, пряча глаза и краснея, – не отступайся от меня. Не беги. Я привык, что мне не перечат. Ты первый не уступил. Я... Понять хочу, как это – когда... не кланяются. Видеть смущение крутого нравом, не привыкшего сдерживать свой гонор княжича Ярославу было странно и... сладко. Захотелось вдруг обнять этого дикого, чужого парня, провести ладонью по вороной гриве, успокоить... Но новгородич даже ответить ничего не успел. Из камышовой заросли вдруг вырос всадник на рыжем гривастом коне. Поклонился, не сходя с седла. – Светлый князь немедля к себе звать изволит. – Доигрались, – тихо ругнулся Мстислав и, не глядя на Ярослава, скользнул на спину белого своего боевого коня и толкнул того пятками.