РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

Через три дня после славной соколиной охоты на княжеское подворье враз ввалились аж пятеро запыленных, едва державшихся в седле гонцов. Владимир, выслушав донесения, молча прошел в свои покои, а обратно вернулся уже в кольчуге, опоясанный мечом и со шлемом на локте левой руки. В длинной галерее, охватывавшей терем снаружи, к нему в ноги кинулась княгиня Ольга. Обняла мужнины колени, зарылась в них лицом. Молча смотрел великий князь на склоненную золотокосую голову жены. Почуяв этот взгляд, Ольга подняла глаза. – Встань, – приказал тихо. Отцепила руки. Поднялась ровно через силу. – Не война еще, так, каганы озоруют. Надобно им укорот дать. Так что не кричи по мне раньше срока. Не тревожь люд. И твердым шагом вышел на высокое крыльцо. Двор перед глазами князя уж ощетинился секирами, копьями да вымпелами готовых к походу дружин. Левым крылом колыхалась конная дружина Мстислава – вся на белых конях. Справа черной тучей нависла Ярославова конница – вся на вороных. Посередь стояла личная дружина Владимира – и смотреть на нее глазам было больно: Красным Солнышком киевского князя прозвали еще и за то, что ратники его в битву ходили на огненно-рыжих конях. Оглядел князь свое воинство, коротко вскинул к небу меч – взорвалось подворье дружным криком. Вскинулся на конь одним движением крепкого, не старого еще тела, взметнулся рядом с ним боевой княжий вымпел – и хлынула конница через высокие дубовые ворота. * * * В бой ввязались лишь на пятый день похода. Все шло, как задумал киевский владыка: хазары клюнули-таки на его удочку, далеко в земли Владимировы зашли, не распознав, что в деревнях окрест Киева таится большое пешее войско. Пешие-то княжеские ратники и завязали бой с хазарскими всадниками, затягивая врага все дальше в расставленные Владимиром и его воеводами сети. Когда основная часть хазарского конного войска и лучников оказалась на большом лугу меж двух притоков Днепра, кинул великий князь в бой три свои дружины. Жаркая вышла сеча. С двух сторон чужаков, ровно куропаток влет, метко били Ярославовы да Мстиславовы лучники, посередь врага крошили могучие и страшные в ярости дружинники Владимира, много крови и битв повидавшие на своем веку. Бой уж к концу шел, хазаре, понявшие, что угодили в силки ровно звери, огрызались яростно, стараясь пробить себе путь из затягивавшегося русского кольца. Владимир смотрел за боем с большого холма. Вдруг один кусок боя привлек его внимание. С дрожью узнал князь во всаднике, ожесточенно рубившемся с окружившими его хазарами, сына Мстислава. А Мстислав, крутя на месте всего в пене боевого своего коня, рубился с наседавшими со всех сторон ворогами и нещадно ругал себя за опрометчивость. Увидал, как от основного войска отделилась группа конных врагов, и сломя голову кинулся в погоню, не имея возле и десятка всадников. И только оторвавшись от своих, понял, что угодил в чужую западню. Оскаленные верховые с черными косицами на головах на мелкорослых вертлявых конях, улюлюкая, окружали его и теснили к видневшейся неподалеку роще. Быстро понял Мстислав, что опознали в нем наследника престола, что не смерти его хотят враги, а пленения. Прилетевшая невесть откуда стрела попала в плечо коню, тот рухнул, как подкошенный. Едва успел Мстислав ногу из стремени выдернуть. Пока вставал, получил удар в правое плечо, ругаясь, перехватил меч левой рукой. Чей-то еще удар сбил шлем, задел по голове – глаза начало заливать кровью из раны. «Прости, отец, глупость мою и тщеславие, – из последних сил отбивая удары конных хазар, думал княжич, – не гневись. Не дамся я им в руки, не навлеку позора на твою голову. Порублю, сколько смогу, а там и себя порешу... Ярослав хорошим тебе наследником будет...» Стрела попала в бедро, опалило болью ровно огнем. С хрустом переломив древко, начал было княжич падать на колено, как услыхал неподалеку родной боевой клич. Хазарин, что готовился свалить его ударом плашмя по голове, вдруг захрипел, упал с седла с пробитым стрелой горлом – и обезумевший конь уволок его застрявшее в стременах тело куда глаза глядят. А Мстислав, утерев рукавом кровь с лица, увидал, как в конный строй его полонщиков врезаются клином десятка два всадников на черных и белых конях, а впереди, на острие атаки летит, крутя в могучей кисти меч-кладенец, новгородский сотник. Врезавшись в хазарское кольцо, русские дружинники начали разворачивать строй ровно крылья орла, расшвыривая врага в разные стороны. Ярослав же, срубив по ходу пару конных хазар с луками, несся прямо туда, где, припав на колено, стоял Мстислав. На короткий миг осадил шедшего наметом коня, протянул руку, рыкнул: – Прыгай! Мстислав, пересиливая боль, ухватился за эту руку, толкнулся от земли что было силы и вспрыгнул на круп коню за спиной Ярослава, обхватив его руками за пояс. Могучий конь под двойной ношей присел, храпнул и, починяясь всаднику, рванул вперед. Немедленно вкруг Ярослава сомкнули ряды уцелевшие дружинники – и пошли крупным галопом в сторону холма. Увидав, что сын вне опасности, Владимир жестом правой руки кинул в бой таившийся за холмом засадный полк – чтобы добить врага и позволить Ярославу с дружинниками вывезти из боя раненого Мстислава. Раненая рука немела, в голове мутилось, Мстислав держался из последних сил, и Ярослав, чуя это, взял узду одной рукой, другой же стиснул здоровую руку княжича, обвивавшую его стан. – Держись, друже, хоть зубами, но держись. Чуть-чуть потерпеть осталось. Едва ощутив, как конь Ярослава переходит с галопа на рысь, затем на шаг, Мстислав позволил боли окончательно овладеть сознанием и кулем рухнул на землю. Очнулся, когда войска Владимира, утопив остатки вражеской конницы в реке, уж лагерем встали. Обвел глазами потолок шатра, глянул на перетянутое чистой тряпицей плечо, тронул здоровой рукой повязку на голове. Шевельнулся – враз бедро пронзило острой болью. Откинулся на подушки. Зажмурился. Выругался, вспоминая дурость свою. Полог шатра откинулся, внутрь, на ходу снимая с головы шлем, шагнул Ярослав. Увидал, что киевский сотник в себя пришел, улыбнулся. Присел возле его ложа, звякнув кольчугой. – Очухался? – Как видишь. – Как чувствуешь себя? – Собакой побитой. – Будет терзаться-то. В бою всяко да со всяким случиться может. Благословение Перуну, я вовремя подоспел. – А вот теперь и ответь мне, друг мой Ярослав, сотник новгородский, с чего это ты с такой прытью кинулся меня спасать? Какую такую выгоду в том увидал? – Какую выгоду? – опешил Ярослав. – Что несешь?! – А такую. Решил, видно, к отцу моему покрепче подмазаться, благоволения княжеского сыскать. Помню я, что свой ты во всем этом интерес имеешь! – Видать, и в самом деле крепко тебя тот хазарин ятаганом угостил, что ты в уме помутился, – зло сверкнул глазами Ярослав. Наклонился к лицу раненого и прошипел: – Будь у меня интерес, о котором говоришь, полез бы я за тобой в эту сечу?! Я бы тебя там подыхать оставил! Встал во весь рост. Глянул сверху вниз. – Мне власти да почестей и в Новгороде достанет. С своей сам крутись. И вышел, не оглянувшись. Мстислав хотел было остановить сотника, резко приподнялся с одеял, да и ухнул обратно без памяти. Уже вечерело, когда к костру, возле которого на седле сидел хмурый новгородич, подошел сам великий князь. Увидав Владимира, Ярослав встал на колено, склонил в поклоне голову с волосами, убранными золотым обручем с красным камнем. – Встань, – промолвил, усаживаясь на чурбан, Владимир. Помолчал. – Ты сыну моему жизнь спас. Награжу. Чего пожелаешь? – Пустяк то, всесветлый князь. Безделица. Не надо мне никакой награды. Разве что домой отпустишь... – Пустяк, говоришь? – прищурился вдруг Красно Солнышко. – Это жизнь-то княжьего сына, наследника, безделица? – Жизнь Мстислава, – твердо глядя в глаза князю, сказал Ярослав, – самая большая драгоценность. Я за него живот положу, не колеблясь. А вот то, что я сделал, и есть безделица. Мстислав – знатный воин, он бы и сам управился. Просто (улыбнулся странной улыбкой)... мочи ждать да глядеть не было. Потянулся вдруг Владимир со своего места, взял Ярослава за подбородок, поднял лицо к себе, посмотрел в глаза. – Клятву-то свою помнишь? – Век не нарушу, княже... – Трудно тебе будет с сыном моим. Норовом он больно крут да несдержан. А ты терпи. Как отец твой меня всю жизнь терпит. Улыбнулся князь, поднялся и, не сказав больше ни слова, отошел от костра. – Терплю, – прошептал вслед ушедшему Ярослав. – Куда ж деваться, коли... И оборвал сам себя на полуслове. * * * Утром Владимирово войско свернуло лагерь да домой возвращаться собралось. Мстислав лежал на подводе и смотрел, как мимо тянутся конные и пешие ратники, и искал в веренице знакомую фигуру. Возле подводы остановил коня Владимир. – Здрав будь, отче, – приподнялся было на локте княжич, но Владимир остановил его движением руки. – Лежи уж, горе мое горькое. – Прости, – потупил тот синие свои очи. – Урок тебе будет. – Да уж будет... Ярослав мне жизнь спас, знаешь? – Правда? – деланно приподнял бровь, пряча усмешку, великий князь. – Я ему награду было предложил, а он сказывал – безделица, мол, ты бы и сам управился. Али врет? – Врет, – тихо ответил Мстислав, красноречиво оглядывая повязку на руке и ноге. И после паузы добавил: – Знаешь, отец, сколько в нем силы-то? Мои дружинники за ним влет пошли, не задумавшись. – Уж не на измену ли намекаешь? – прищурился Владимир. – Окстись, отец, какая измена?! Договорить Мстислав не успел – увидал, как с противоположной стороны дороги в направлении, противном тому, куда двигалось Владимирово войско, потянулась вереница всадников на вороных конях, несших на древках копий новгородский вымпел. – Куда это они? – заволновался Мстислав, узнав дружинников Ярослава. – Новгородская дружина? Домой, куда ж еще. Боле нет пока в ней у Киева надобности, пускай отдохнут – полгода уж дома-то не были. – А... Ярослав? – Где дружина, там и сотник. Это уж как водится, – видя тревогу сына, усмехался Владимир. – А ты чего ерошишься-то? – Как же так – домой... Я ж и поговорить с ним не успел, – не слыша отца, приподнялся, превозмогая боль, Мстислав, выглядывавший в рядах новгородцев золотую голову одного известного сотника. Ярослав ехал мимо, отвернув глаза в другую сторону, и, как ни молил Мстислав всех известных ему богов, не поворотился. Знал, что, ежели встретит отчаянный взгляд синих глаз, все простит и не сможет уехать. А уехать как раз и надо было. Чтобы там, далеко от Киева, дома, в суматохе привычных дел, успокоиться и постараться понять, что же такого есть в этом странном черноволосом княжиче с диким норовом, что заставляет его, Ярослава, чуять опасность – и все равно тянуться к нему всем сердцем...