РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

По возвращении княжьего войска в Киев Мстислав извел отцову дворню дурным своим настроением. Маялся юный князь и от боли телесной, а пуще – от боли сердечной. Не давала ему покоя мысль, что ни за что ни про что обидел хорошего человека. Клял себя последними словами за то, что не совладал с норовом, выплеснул обиду и раздражение на ни в чем не повинного Ярослава, клял и отца – за то, что отпустил новгородскую дружину домой, не дав ему возможности повиниться. – Хм... Повиниться... Мстислав возлежал на своем ложе, разглядывал сводчатый потолок, ковырял пальцем дырку в полотняной простыне – и пытался придумать способ, как вернуть утерянное дружеское расположение Ярослава. Через порог покоев княжича шагнула Демьяновна, держа в руках деревянный поднос, уставленный плошками да мисками. Поставила ношу на табурет возле кровати, поклонилась князю. Ни слова не говоря, сдернула с Мстислава покрывало и принялась осматривать рану на бедре, безжалостно разминая плоть жесткими цепкими пальцами. – Тише ты, ведьма, больно ведь! Чай, я живой еще. – Коли живой, так и потерпишь, – ворчливо ответила старуха, явно не собиравшаяся церемониться с княжичем, и начала накладывать на рану пахучие свои мази. Боль тут же куда-то ушла. Мстислав блаженно вздохнул и вытянулся на кровати в полный рост. – А скажи-ка мне, мать, как можно у того, кого обидел, прощения попросить? – Это смотря кто кого обидел, – не прерывая занятия, ответила Демьяновна. – Ну... Я обидел. – А никак. Ты – князь, тебе ни перед кем кланяться не пристало. Где это видано, чтобы владыка у ленника прощенья просил? – Демьяновна, – взмолился Мстислав, приподнимаясь на постели и беря старую ключницу за сухую жилистую руку, – пожалей меня. Что я князь, я и без тебя помню. Потому и спрашиваю совета, что ни ты, ни отец, ни Ольга меня никогда вину свою признавать не учили! Но как быть, коли я хорошего человека да за здорово живешь обидел! Да и человек этот – может, единственный настоящий друг, что у меня есть. Потому как (у княжича сел голос) ему от меня совсем ничего не надо. Ни славы, ни власти, ни милости... Ни-че-го. – Да об ком речь-то ведешь, соколик? – Об Ярославе, сотнике новгородском. – Хороший отрок, – покивала головой старуха и села на край постели. – Светлый. А тебе-то от него чего надобно? – Другом ему быть хочу, – вскинул на Демьяновну больные глаза Мстислав. – А чем дружбу-то его купить, коли ему от меня ничего не надобно? – Дурья твоя башка! – мягко пожурила княжича ключница. – Нешто ж друга за деньги или за милость какую купишь? Что ж он, по-твоему, вещь какая, что в хозяйстве когда-никогда сгодится? Не-ет, сокол мой, другое тут надобно. – А что? – жадно потянулся к старухе княжич. – Слова ищи. Да такие, чтоб от сердца шли – и чтоб он услыхал это в них. И деяния твои тоже от сердца должны быть, не от головы. Коли соврешь в чем – не видать тебе Ярославовой дружбы. Уж больно чуток парень. Очень на отца своего, Всеволода, похож. Сердцем и помыслами чист. Такого не обманешь. – Слова, говоришь? А какие слова помогут, коли он мне жизнь спас, а я его за это в подлых мыслях обвинил? Разве станет он меня после этого слушать? Да и как я ему слова говорить буду, если я – тут, а он у себя в Новгороде? А коли больше не воротится? И Мстислав заплакал, зарывшись лицом Демьяновне в юбки. * * * Ярославу возвращение в Новгород тож покоя не принесло. Буйный норовом и скорый на слово киевский княжич Мстислав никак не шел из головы. Измучился Ярослав, пытаясь понять, как быть ему с этой бедой. Сидел сотник на заднем дворе княжеского терема, возле конюшни – и точил на точиле двуручный свой тяжелый меч. Вокруг без привязи ходил громадный его черный конь по прозванию Морок, тыкал хозяина мордой, ласково хватал страшными желтыми зубами за плечо. – Уймись, чудище, – отмахивался от него Ярослав. – Ну чего дуришь, не видишь, делом я занят! Морок вдруг прижал уши, оскалился и потянул сотника за рукав. Ярослав не выдержал, ругнулся нехорошим словом, схватил прислоненный к стене конюшни дрын и замахнулся на безобразничавшего коня. Морок заржал, взбрыкнул задними копытами размером с хорошую сковороду, задрал хвост и помчался по двору жеребячьим игривым галопом. – Чего на животину кольями машешь? – услыхал вдруг Ярослав усмешливый отцовский голос. – Да замучил, черт гривастый. Все руки изгрыз. Мается от безделья. – И ты, я погляжу, тож маешься, – Всеволод присел на березовый чурбак возле сына, сузил глаза, в которых таилась смешинка. – Слыхал я, зазнобу в Киеве оставил. Правда ли? – А у тебя что ж, соглядатаи при Владимировом дворе, что ли? – Зачем соглядатаи? – удивился Всеволод. – Владимир гонца прислал, в грамоте приписка от Ольги есть, где княгиня спрашивает, будем ли мы сватов засылать аль погодим... – Эва... – потряс светлой, не убранной обручем гривой Ярослав. – Я, почитай, Дуняшку и не знаю совсем, а они – уж сватов... – Так что – писать, что нету у нас в ней интересу, что ль? - Да как это – нету? – взвился княжич, не увидав прятавшейся в углах Всеволодовых губ усмешки. – Ну так и скажи – пала тебе Евдокия на сердце, слать сватов? – Слать, – тяжело согласился Ярослав. – Будет тебе, сыне, не тужи, вскорости свидишься со своей зазнобой. – Да я не по ней тужу. У меня Мстислав из головы не идет. – Чем же таким приворожил тебя киевский княжич, что ты не об девице-красавице тужишь, а об нем? – Эх, кабы знать-то, я б от морока-то этого как-нибудь бы избавился, – и махнул рукой на коня, который, услыхав свое прозвище, сунулся черной мордой в плечо Ярославу. – А в чем беда-то, может, скажешь отцу? И Ярослав рассказал. И про драку на берегу, и про Иванову ночь, и про стрелу и про вражьи Мстиславовы слова... – Вот чую – быть мне от него погибели, а ничего с собой поделать не могу... – Не кручинься, сын. Не злой Мстислав парень, просто окороту не знает. Вернешься в Киев – помиритесь. Я в том не сомневаюсь. – Когда... – сглотнул Ярослав вставший вдруг в горле ком, – вернусь? – Да скоро. Владимир тебя снова ко двору требует. – Нет! – вскинулся вдруг. – Не поеду! Не хочу... Боюсь я его. И замолк. – Что ж он, зверь какой, чтоб его бояться? – укоризненно глянул на светло-русый затылок сына Всеволод. – Да и не дело это – ратнику да бояться. И поднялся во весь рост. – Все. Скликай дружину – завтра и поедем.