РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

При дворе великого киевского князя Владимира Красно Солнышко постоянно околачивалось великое множество вельможных гостей и заморских странников. Посему, хоть срок князь и установил короткий – что такое день для устроения столь славной потехи, как пир, да еще с игрищами? – гостей на подворье собралось видимо-невидимо. На красном крыльце, богато убранном хазарскими да половецкими коврами, в кресле с высокой спинкой, устланном белыми волчьими шкурами, удобно устроив ноги на резной березовой скамеечке, сидел сам князь, по правую и левую руку от которого на широких дубовых скамьях теснились самые важные гости, послы, торговцы, путешественники, князья, воеводы да бояре. За спиной Владимира стоял князь новгородский Всеволод и с прищуром осматривал нарядно убранную толпу, парившуюся в мехах да парче. Сами-то князья были одеты просто – во все белое, из тонкого льняного полотна, лишь золотые застежки да богатое шитье по кромке и вороту плащей и длинных рубах да каменья на рукоятках спрятанного в ножны оружия выдавали высокое происхождение их хозяев. Гости саном попроще теснились вдоль стен терема справа и слева от крыльца, охватывая полукругом хорошо утрамбованную площадку в центре двора, посыпанную белым речным песком и желтыми липовыми опилками. На площадке же, под вопли и улюлюканье толпы, шла жестокая и отчаянная сеча. Голый по пояс киевский княжич Мстислав, знатный воин и искусный мечник, высокий, широкоплечий, гибкий как кошка, с блестевшей от пота мускулистой спиной, отбивал атаки своего противника. Княжич новгородский Ярослав – косая сажень в плечах, с обнаженным мокрым могучим торсом, ухватисто – обеими длинными ручищами – державший свой тяжелый обоюдоострый меч, в мастерстве владения коим ни в чем не уступал киевлянину, лютым зверем пер вперед. Из лука княжичей перестрелял проворный Лукашка, лучник из дружины Всеволода. На кулачки всех переборол кряжистый дядька Ратибор – супротив его силищи никто не устоял: кого Владимиров стремянный лопатками в песок впечатал, кого в бараний рог скрутил. Ну а уж на мечах-то княжичи отвели молодецкую душеньку – хороши были оба в богатырской этой забаве, всех, кто против них выходил, побили – и остались решать, кто самее, с глазу на глаз. Уж не минуту и не десять, а почитай с полчаса махали княжичи тяжеленными своими мечами, а не похоже было, что драка скоро кончится. Уж больно равны были по силам противники, уж больно злы да охочи до славы. Вот уж воистину – нашла коса на камень! – Глянь-ко, княже, твой-то, твой – как есть кошак рысий, – склонился к уху Владимира Всеволод. – Так и скалится, так и норовит когтем полоснуть. Не смотрел – кисточки-то на ушах у него часом не растут? Хохотнул довольно великий князь. – Да и твой не лаптем щи хлебает. Эвона силища-то какая – так и прет что твоя росомаха. Не затоптал бы моего хазарчонка! – Затопчешь такого, как же. Из любой западни вывернется – ишь верткий да гибкий какой. Долго ли, коротко ли бились, а начали уж оба уставать. Пот глаза застил, пальцы на рукояти скользили. Мстислав и вовсе на одном чистом упрямстве стоял – кабы не полон двор гостей, уж давно бы склонил голову перед Ярославом: могучим бойцом был новгородич – ни разу дотоле с таким противником Мстислав на круг не выходил. Но самолюбие не позволяло киевскому сотнику признать поражение. С досадой и злостью смотрел он на Ярослава – и казалось, что ни в одной жилочке литого тела северянина нет ни капли усталости. «Ежели так дальше пойдет, уложит он меня как пить дать. Позору не оберешься», – подумал Мстислав, отбивая очередную прямую атаку новгородского сотника. А Ярослав тоже на зубах дрался. А уступать не хотел. И, понимая, что долго так продолжаться не может, искал способ разрешить поединок одним ударом. Да не поспел. Яростно сошлись поединщики лицом к лицу, зазвенели мечи булатные, заскрипели стиснутые зубы, взбугрились на плечах да руках могучие мышцы. Ничья не взяла. Отшвырнули друг друга. Заходили кругами, низко пригнувшись и пожирая один другого лютыми взглядами. Вдруг Мстислав склонился еще ниже, перехватил меч одной рукой – и едва Ярослав ринулся в атаку, зачерпнул горсть песку и кинул ему в лицо! Ровно огнем опалило глаза новгородичу, запнулся он, рукой за лицо схватился, и Мстислав легко выбил меч из другой его руки и отшвырнул ногой ставшее ненужным оружие подальше. Двор мгновение безмолвствовал, а потом взорвался криками и улюлюканьем. Владимир с минуту молча смотрел на сына и встал, лишь почуяв, как больно сжали плечо Всеволодовы пальцы. – Подойдите, – сказал вроде негромко, а весь двор услыхал. Подошли. Мстислав – высоко, с вызовом подняв подбородок. Ярослав – опустив голову и тщетно пытаясь утереть слезившиеся глаза. – Хорошо дрались, – молвил великий князь. – Славную потеху устроили. За то награжу. Обоих. А теперь ступайте, к пиру готовьтесь. И отпустил княжичей кивком головы. Ярослав сразу же повернулся и, не отнимая от больных глаз руки, пошел к шатру. Мстислав задержался. Глянул отцу в глаза. – Прости... - Ты передо мною ни в чем не повинен. Глянь – гости в твою честь уж здравицы складывают, особливо басурманы усердствуют. Гости довольны – князю гневаться грешно. А вот как ты Ярославу в глаза-то глянешь – это уж, сыне, твоя беда. Ввечеру на пиру в княжьем тереме новгородского сотника не было. Всеволод, заглянув к сыну в шатер и увидав налитые кровищей воспаленные глаза, испросил у Владимира дозволения не быти Ярославу на пиру. Так и вышло, что помолвку княжича с Евдокией без него отгуляли. Мстислав же сидел чернее тучи. До конца пира не высидел – сбежал, наплевав на грозный отцовский рык: «Вернись!» Ворвался в свои покои ураганом, кинулся не раздеваясь на кровать и разрыдался злыми черными слезами. Ни с утра, ни в обед Ярослава на подворье видно не было. Пополудни не выдержал Мстислав, набрался храбрости и сам наведался к сотнику в шатер. Ярослав, услыхав шаги, повернулся лицом ко входу – и замер киевский княжич, превратившись в соляной столб: с лица новгородича на него не видя смотрели распухшие, красные, слипшиеся от гноя глаза. – Кто тут? – осторожно спросил Ярослав. – Назовись, добрый человек, вишь – глаза-то у меня не смотрят. Кто ты? Зачем пришел? Ничего не ответил Мстислав. Напрягся Ярослав, услыхав в этом молчании угрозу. Сделал неуверенный шаг вперед, слепо пошарил рукой вокруг себя, пытаясь нащупать ножны с мечом, висевшие на столбе. Мстислав постоял мгновение, посмотрел с ужасом на дело рук своих – и опрометью бежать кинулся. И не услыхал, как вослед ему тихо позвал новгородич: – Мстиславе?.. Вскоре в шатер новгородского сотника пожаловала сама Демьяновна. Взяла сухими сильными руками за лицо, поворотила к свету. Посмотрела, прищурившись. – Скажи, мил человек, – обратилась к старому Всеволодову травнику-знахарю, возле откинутого полога толокшему в ступке какие-то снадобья. – Чем княжича пользуешь? Может, я помогу чем – местные-то травы да коренья я, поди, лучше твоего знаю. Несколько минут знахарь да старуха-ключница сыпали диковинными словами, половины которых Ярослав не знал, а половину впервые слышал. Столковались на чем-то. Демьяновна ушла, пообещав с утра пораньше отправить дворовых девок травки собирать, а на ночь велела глаза Ярославу настойкой одолень-травы омыть. Следующие несколько дней привыкал новгородич к слепоте своей. Как начала Демьяновна его своими настойками поить да зельями пахучими веки мазать, гноиться глаза перестали, да смотреть все равно больно было. Прибегала Дуняшка – и плакала, глядя на суженого, и костерила подлого Мстислава почем зря. Однако в ответ на все ее причитания молчал Ярослав. Ни словечка дурного против лиходея киевского не произнес. Лишь на пятый день очистились зеленые очи, на седьмой ушел туман, глянул на мир новгородич ясно – почти как прежде. Засиделся он в четырех-то стенах, на волю потянуло. Потому, едва солнце окрасило лучами макушки столетних дерев в ближней дубраве, выбрался из шатра и по мокрой от росы траве ушел на Днепр. * * * Набрав горстями прохладной чистой воды, Ярослав плеснул ею на лицо, осторожно потер все еще саднившие глаза. Вдруг напрягся, услышав позади, на берегу, шорох чьих-то шагов. Медленно опустил руки, выпрямился, обернулся через плечо. На пологом спуске к воде, поросшем густой мягкой травой, аршинах в двух от того места, где аккуратной горкой была сложена одежда новгородича, стоял и, склонив голову к плечу, смотрел на купавшегося Мстислав. Киевский княжич был бос, одет в просторные полотняные штаны и такую же рубаху, вышитую по вороту красным крестом и перетянутую кожаным поясом с болтавшимся на боку мечом. Узнав гостя, Ярослав исподволь бросил взгляд на одежу, поверх которой лежал его короткий акинак, наполовину вытянутый из ножен. Взгляд сотника не укрылся от Мстислава. Он с досадой нахмурился, посмотрел на Ярослава исподлобья, потом вдруг улыбнулся открытой ясной улыбкой, снял с пояса меч, бережно положил его рядом с Ярославовым – и, выпрямившись, протянул к стоявшему по пояс в воде новгородскому княжичу пустые руки ладонями кверху. Ярослав, правильно прочитав этот жест, расслабился. Мстислав, не переставая улыбаться, быстро разделся донага и шагнул в реку. Новгородич смотрел за ним, набычившись. – Не помешаю? – спросил Мстислав, набирая в ладони воду и плеская ею на широкую грудь. – Кругом – твоя земля, ты хозяин, как же ты мне можешь помешать... Мстислав поморщился. – Как глаза-то? – неуклюже попытался сменить тему. – Видят, – буркнул совсем не настроенный на разговор Ярослав. – Правду от кривды отличать не разучились. – И в чем же ты кривду увидал? – прищурился, подходя почти вплотную, киевский княжич. – А в том... Люди для тебя и не люди вовсе. Так, деревяшки с глазами. Да только с собой в бирюльки играть я тебе не дозволю. – Как же это я с тобой играю? – А как же не играешь-то? То приласкаешь, то норовишь отпихнуть подальше да побольнее. Я тебе не тряпичный раскрашенный болван! – Да пойми ты, дурья твоя башка, – Мстислав попытался взять сотника за плечи, но тот резко отбросил руку. – Не мог я позволить тебе победить на глазах у всех отцовых гостей! – Я, может, на Владимировом дворе земли и не топчу, да не дурней тебя. И помыслить, – прошипел Ярослав, не скрывая язвительности, – не мог, чтобы наследника княжеского на глазах владыки киевского побить... – Того-то я и боялся. Думаешь, возле отца на красном крыльце слепые да глухие сидели? Думаешь, послы иноземные, воеводы да бояре не углядели бы, как ты под меня ложишься? Думаешь, отец бы мне подобный позор спустил? А так я по правде победил. Обманом, но по-настоящему. Тебе вот в глаза смотреть не могу, зато отцовы гости довольны... Ярослав отступил на шаг, пытливо глянул в злые и виноватые синие глаза Мстислава. – Твоя правда. Я об том не подумал, – опустил голову. – Прости меня, дурака. И услыхал, как то ли вздохнул, то ли всхлипнул Мстислав. Вздернул голову – и чуть не упал, увидав, как рванулся к нему киевский княжич. – Ах ты ж вражина! Вовсе добить меня хочешь?! У самого зенки красные, больные, едва смотрят, а у меня прощения просишь?! Это я на коленях стоять должен, я! Не договорил, потому что, попав ногой на прятавшийся на песчаном дне круглый и скользкий голыш, поскользнулся и упал бы, если бы Ярослав не поймал его за плечи. Подтянул, помог утвердиться на ногах. Стояли теперь княжичи нос к носу, сопя, набычившись и сверкая друг на друга глазами. Вдруг новгородич заморгал часто, отвернулся, потянулся потереть заслезившиеся очи. И почувствовал, как руку бережно и сильно перехватила другая рука... – Повороти рожу-то, – услышал ласковое. – Дай гляну, что там у тебя. Через мгновение Ярослав вздрогнул, ощутив, как его зажмуренных век – сначала правого, потом левого – легко коснулись теплые мягкие губы. – Так, поди, лучше будет? Ничего не ответил Ярослав. Не мог. Ничего не мог. Ни дышать. Ни говорить. Только чувствовать эти губы на своем лице. Вдруг что-то влажное и чуть солоноватое коснулось его рта. Дернулся, открыл глаза, увидел близко лицо Мстислава с полуприкрытыми веками – киевский княжич как раз собирался поцеловать Ярослава во второй раз, – и, не раздумывая, двинул кулаком в лицо. – Сдурел?! За что?! – рявкнул, поднимаясь из воды, Мстислав. Ярослав, бессознательным жестом трогая губы, смотрел на него диким каким-то взглядом. – За то, – вызверился. – Девка я тебе, что ли? – Гх-м, – поперхнулся от удивления Мстислав. – Ты... того... Не видал никогда, что ли, как... – Много я чего в жизни видал! – оскалился новгородич. – Я с двенадцати годов отца в походах сопровождаю, глаза и уши у меня на месте... Яркая картинка вдруг мелькнула перед глазами. Вспомнил Ярослав, как однажды ворвался в отцовский шатер без спросу и врос в землю от представшей его взору картины: на сваленных в кучу войлочных половецких коврах на коленях, упершись локтями в пол, стоял любимый отцов лучник Ильюха – голый, а сверху на него боровом навалился тоже голый Всеволод... Лучник мотал из стороны в сторону соломенной своей башкой, мычал что-то, рвал зубами угол лоскутного одеяла, гибкое его, блестевшее от пота тело билось под большим тяжелым телом отца. Всеволод ровно прилип к Ильюхе, неподвижен был – только бугрились могучие мышцы на плечах, мерно горбилась широкая спина да туда-сюда ходила белая задница. Вспомнил, как бежал из шатра, когда Всеволод поднял на него невидящие, белые от ярости глаза и захрипел что-то угрожающее. Замотал головой, прогоняя морок. – Видал я, как ратники в походах друг дружку ублажают, – проговорил уже спокойнее. – И отец телами своих молодых лучников не брезговал. – Так чего ж дерешься-то? – А то, что к себе такого никогда не примерял... У Мстислава в животе все ровно каменным сделалось. Щеки багровыми пятнами пошли. Встал из воды, прикрыл торчавший торчком стыд ладонями. – Прости мне. Не гневись... Позор-то какой... Ошибся я. Пойду лучше, коли тебе противен. Ярослав же, закинув голову к небу, расхохотался. – Еще и ржет, как сивый мерин, – пристыженный Мстислав только башкой мотнул и пошел к берегу, облизывая разбитую губу и сверкая ягодицами. Воды уже по щиколотку было, когда остановил киевского княжича тихий Ярославов голос: – Да стой ты, бестолочь. Дослушай. Замер Мстислав, боясь повернуться. – Я правда к себе такого не примерял, – прочистив горло, с трудом проговорил новгородич. – Даже мысли не пробегало. Да и отец пригрозил как-то некоторым дружинникам, что на меня глядели, – мол, коли кто тронет, самолично причинные места посрубит. А вот тебя увидал – и... Ровно сломалось во мне что. Не противен ты мне... От того и каждый твой тычок сто крат больнее... Мстислав дышать забыл. Боялся поверить своему счастью. Глянул через плечо – Ярослав все так же стоял в воде, что плескалась ниже плоского, даже чуток запавшего живота с потемневшей от влаги дорожкой курчавых волос, спускавшейся от ямки пупка, и смотрел в его сторону так, что у киевлянина в горле пересохло. – Ты мне верь, – проговорил глухо и хрипло, снова заходя в реку. – Не обижу боле. Хочешь, поклянусь? – Ты лучше не клянись, – улыбнулся Ярослав одними губами, принимая в объятия жаркое худое и жилистое тело Мстислава. – Все равно слова не сдержишь – норов у тебя такой. А ведь грех это тяжкий – клятву-то рушить. Я лучше так потерплю... Не совсем еще веря собственному счастью, Мстислав что было силы вжался всем телом в большое, крепкое, но податливое тело новгородича. Обхватил его руками за спину, зашептал горячечно: – Спасибо тебе, спасибо. Не пожалеешь, никогда не пожалеешь, что нрав мой дикий терпеть готов. Перуном клянусь... – Сказал же – не клянись, – скользя ладонями по гибкой спине, трогая кончиками пальцев выступавшие позвонки – и загораясь от этой бессознательной ласки ровно сухостой от удара молнии, шептал в ответ Ярослав. – Не насилуй себя. Ты мне и такой – дикий да бешеный – люб. Мне с тобой... жарко. Вот и сейчас стыдные мысли в голову лезут. – Стыдные? – отпрянул было Мстислав, да недалеко – не пустили его жадные руки, что уже не стесняясь шарили пониже спины. – Ну... – Ярослав покраснел мучительно, и замерли его ладони на заднице. – Язык проглотил? – весело поинтересовался княжич и толкнулся животом в живот. У Ярослава в глазах темно стало, как здоровенный Мстиславов елдак потерся об его вставший торчком уд. Вместо ответа он прорычал что-то нечленораздельное – и впился ртом в алый говорливый рот южанина. Застонал Мстислав от боли в разбитой губе, но вызов принял. Стояли княжичи по пояс в воде, близко, так, ровно хотели под кожу влезть друг дружке, и безжалостно терзали ртом рот. Грызли. Кусали. Рвали мягкие губы. Мычали, стонали в голос. Туман плыл в головах у обоих. Сладкий. Топкий. Околдовывающий. Оторвались друг от друга через силу, как только Ярослав почуял вкус крови. Посмотрели друг на дружку – и ну хохотать как безумные. Было над чем. Мокрые волосья в разные стороны торчат, глазищи безумные, кровью налитые, губы распухшие, красные, в синяках... – Как мы на глаза-то людям покажемся? – омывая водой рот, пробормотал Ярослав. – А все ты виноват. То, понимаешь, кулаком в рожу, а то сам как берсерк накинулся... – Прости... – смутился новгородич. – Да чего уж там... Может, – озорно сверкнул глазами Мстислав, – снова скажем, что подрались? Поверят. – Может, и поверят, – зябко повел плечами Ярослав. - Замерз? – Мстислав тут же шагнул близко. - Знобко что-то... Лучше скажи. А... Дальше-то что? – Дальше? – засмеялся киевский княжич и сжал друга в объятиях так, что у Ярослава дыхание остановилось. – Любить тебя буду. До смерти залюблю. – Ишь ты... До смерти. И это еще кто кого залюбит, поглядим. – Значит, ты... согласен? – затаив дыхание, вымолвил Мстислав, заглядывая в смятенные зеленые глаза. – Погодить бы чуток... Не могу я так... сразу... Пообвыкнуть бы... – Погодим. Сколько скажешь, столько и будем ждать. Я ж ведь тебя не на ночь и день, насовсем хочу... – Тоже мне – хотельщик. А сдюжишь – насовсем-то? Это я пока такой покладистый. А коли когти выпущу, что тогда? На это ничего не ответил Мстислав, только сгреб новгородича поперек тулова да кинул в воду. Следом и сам нырнул. Как от ихней потехи река из берегов не вышла, об том неведомо.