РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

Уж месяц минул с той поры, как новгородский князь Всеволод со дружиною покинул киевское подворье. Мало-помалу в свои права вступала зима. Холода еще как следует не наступили, снег не лег, но зимний тракт уж встал. Пришла пора собирать Евдокию, княжью невесту, ко двору ее нареченного. Ничего не пожалели Владимир и Ольга для своей любимицы – богатый обоз выпало Мстиславу вести в Новгород – восемь подвод, запряженных парой крепких сытых лошадок, да еще девятая – щегольской легкий возок о три конь, где на богато устланном шкурами мягком ложе сидела Дуняшка. Птицей вскидываясь в седло белого своего боевого коня и давая команду трогать дюжине вооруженных до зубов дружинников, Мстислав исподтишка кинул взгляд на Ярославову суженую. Хороша была девка. Ловко сидел на ее стройной фигурке легкий и теплый, подбитый соболями полушубок, из-под собольей же шапочки, надетой поверх теплого и яркого тканого платка, на мир смотрели два ярких серых глаза под высокими черными бровями, калиной на белом снегу алели полные смешливые губки, черная, в руку толщиной коса змеилась из-под платка ажно ниже пояса. «Убереги от соблазна, Господи, – про себя помолился княжич, – не дай взять грех на душу...» Смотрел Мстислав – и не мог насмотреться. А чертова деваха ровно чуяла чего – вскинула на своего провожатого смеющийся, вызывающий взгляд и звонко расхохоталась, когда княжич, не выдержав, опустил глаза и тронул коня машистой рысью, в мгновение ока выметнувшись далеко вперед вереницы подвод. Ехали споро – дорога была хорошая, да путь все равно лежал неблизкий. Хоть и старался Мстислав держаться подальше от Дуняшки, а все одно извелся весь. Особливо на ночевках, когда останавливались не на постоялых дворах, а прямо в поле или придорожном леске, наскоро разбивая походные шатры и запаливая кострища. Спать не мог, все ночь слушал. Хорошо, коли удавалось к утру забыться чутким неглубоким сном. В одну такую ночь, когда до Новгорода оставалась всего сотня верст пути, полог Мстиславова шатра тихо приподнялся и внутрь скользнула закутанная во что-то темное фигура. – Назовись, – глухо бросил, потянувшись к лежавшему в изголовье мечу, княжич. В ответ вошедший молча скинул с себя длинную шубу. – Ты... – прохрипел, приподнимаясь с ложа, Мстислав. Перед княжичем в одной исподней рубашке стояла Дуняшка. Тонкая ткань четко обрисовывала линии гибкого девичьего тела – Евдокия стояла, гордо откинув назад отягощенную полураспущенной косой голову, развернув плечи и выставив вперед обтянутые белым тонким льном круглые и крепкие, ровно яблоки, грудки. Тяжело сглотнул Мстислав. Поднялся с ложа, встал во весь рост. – Зачем пришла? – спросил глухо, тронув висевший на груди простой нательный крестик. Ярославов крестик. – Случилось что? Дуняшка все так же молча подошла, встала близко, почти касаясь голой Мстиславовой груди своей грудью, заглянула снизу вверх в его глаза. – Приедем уж скоро, да? – спросила тихо, и у Мстислава от этого голоса сердце зашлось. – Скоро, – хриплым эхом отозвался княжич. – Дня через три от силы. Так зачем пришла-то? Аль не спится? – Не спится, – сказала еще тише и прижалась к Мстиславу всем телом. – Как и тебе... В шатре было прохладно, даже зябко, но сотника вдруг ровно кипятком с ног до головы обварили. Задохнулся, хотел отступить на шаг, да Дуняшка не дала. Обвила неожиданно сильными руками, зашептала, заглядывая в глаза. – К тебе пришла, сокол мой, к тебе, свет ясный... Мочи нет глядеть, как ты мучаешься. Знаю, что люба тебе, знаю, что по мне с отрочества сохнешь, – так возьми, слышь? Возьми, не изводись только... Жалко мне тебя, Мстиславе! Каково это – свою зазнобу да другому в женки везти... Мстислав остолбенел. Смотрел обалдело в ясные, почти черные в сумраке шатра, шалые девичьи глаза – и не верил своему счастью. Взял ладонями хрупкие Дуняшкины плечики, сжал что есть силы, ощущая, как перехватило у девки дыхание, слегка отстранил от себя горячее мягкое тело. – Дык ты что ж, за Ярослава-то не по любви, что ль, идешь, по приказу? – Что ты, сокол, что ты... Люб он мне, ох как люб! Сердечко что птичка в силках колотится, стоит только очи его зеленые вспомнить... А и ты мне не чужой поди, сызмальства вместе, думаешь, не знаю, как ты меня в Иванову-то ночь очами лапал? Когда глядишь – жар по жилочкам бежит, коленки слабнут, во рту сухо становится... Мстислав хватки-то не ослаблял, но бедовая деваха, превозмогая боль, еще плотнее прильнула к княжичу, еще крепче обвила его руками, и почуял сотник, что просторные его исподние портки малы стали... Отпустил плечи. Намотал на кулак мягкую длинную косу, потянул, больно закинул назад Дуняшкину голову, обнажая трогательно белую, беззащитную девичью шейку. – Что ж ты делаешь-то со мной, бесстыжая... – прохрипел тихо и что есть силы прижался губами к губам. Больно целовал. Грубо. Забилась девка в его могучих руках, застонала тоненько, а он не отпустил. Только когда у Евдокии перед глазами темно стало, оттолкнул от себя. Постояла мгновение, дух перевела – и кинулась в ноги княжичу белой птицею. – Возьми, свет мой, возьми! Не будет у нас другого раза-то! Ярослав простит. Он добрый. Он тебе чего хошь простит, и меня тоже... При этих словах у Мстислава ровно пелена упала с глаз. Посмотрел сверху на закинутое к нему личико с широко распахнутыми глазами, помедлил, наклонился, крепко ухватил Дуняшку под локотки, поднял, поставил на ноги. Бережно убрал со лба выбившуюся прядку волос, провел ладонью по нежной мягкой разрумянившейся щечке, взял за подбородок, приподнял и снова поцеловал сладкие сочные губы. Мягко поцеловал. Как брат. – Иди к себе, девка. Не доводи до греха. Я ж ведь не из булата кованый. Не ровен час забуду, кто ты и кому сужена, и впрямь возьму... – Я ж сама пришла... – Да уж, – усмехнулся так, что Евдокии стало не по себе. – Мне б тебя сразу за порог выставить, да слаб человек... И я слаб. Но Ярослава, брата моего по крови и мечу, в четвертый раз не предам. Посмотрел тяжелым взглядом. Кивнул на порог: – Иди. Дуняшка отвернулась, подняла с пола шубу, зябко укуталась. И уж от двери едва слышно произнесла: – Ты только Ярославу ничего не сказывай. Неча ему душу-то бередить... И вскинула блестевшие от непролитых слез глаза: – Прости меня, брате... Как опустился за Дуняшкой мягкий полог, кинулся Мстислав на ложе, что есть силы ухватил зубами край толстого лоскутного одеяла и глухо, по-звериному завыл. * * * К городищу новгородских князей подъезжали еще засветло. Как увидал Мстислав вдали холм с кремлевскими башнями, заторопил коня, бросив дружинникам – мол, дорогу разведаю: Евдокии-то, будущей княжьей жене, полагалось в город верхом въезжать, а не в возке, для чего за обозом в поводу всю дорогу вели тонконогую буланую кобылку хазаринских кровей, укрытую богатой войлочной попоной. Пустив коня вскачь, княжич быстро обогнал подводы и скрылся из виду за первым же поворотом. А как киевский люд исчез с глаз, остановил коня, спрыгнул наземь и стал горстями есть белый чистый снег, что уж богато лежал по обочинам торной дороги. Растер снегом и полыхавшее жаром лицо. Вдруг насторожился. Откуда-то из-за поворота донесся конский топот. Только протянул руку в висевшему возле седла мечу, как на дороге показался всадник. И этого всадника Мстислав узнал бы из тысячи – навстречу обозу скакал Ярослав. Увидав побратима, новгородич на ходу спрыгнул с седла и, обгоняя коня, кинулся к Мстиславу, улыбаясь во весь рот. Облапили друг дружку посреди зимника, закружились, не разнимая сияющих счастьем глаз. – Приехал, – выдохнул Ярослав. – Я уж в сотенный раз почитай встречать-то срываюсь... – Экий ты огневой, братец, – смеялся в ответ Мстислав. – Да уж свадьба не за горами, потерпи, получишь вскорости свою Дуняшку! – Дурень, – вдруг перестав смеяться, тихо молвил Ярослав, – я ж не ее, я тебя встречать бегал... Ждать умаялся. Гость помолчал, а потом взял новгородича руками за голову, притянул к себе и крепко поцеловал в губы. – Езжай обратно, – через силу оттолкнул от себя, – невесту положено на пороге дома встречать, негоже обычай-то нарушать. * * * Свадебный обоз Всеволод с сыном и дружиною встречал на подворье. Едва буланая кобылка вступила на княжий двор, дружина новгородская во весь голос гаркнула здравицу, Ярослав же, сошедши с коня, легко, как пушинку, снял с седла Евдокию и так, с невестой на руках, вступил в княжий терем. Свадьбу сына Всеволод готовил с размахом, оттого суеты вокруг было вдосталь. В следующий раз Мстислав увидал Ярослава только в церкви. Новгородский княжич стоял у алтаря и ждал, покуда Мстислав, ставший жениховым дружкой, вел к нему через всю церковь невесту, Евдокию. Жених был одет в белые княжеские одежды – край длинного плаща, ворот и подол тонкой рубахи оторочены тонкой алой с золотом каймой, плащ у плеча прихвачен крупной литвинской сактой искусной работы, украшенной по ободу мелкими рубинами. Рубин, вделанный в золотой головной обруч, сиял надо лбом Ярослава, рубинами же, но помельче, усыпаны были ножны короткого скифского меча-акинака и пояс, на котором висело оружие. Дополняли костюм мягкие красные сапожки хазаринской выделки. Невеста же была в ярком алом сарафане с вышитой золотошвейками широкой каймой, высоко подхваченном под грудью золотым тонким шнуром с кистями. Из-под сарафана виднелась тонкая шелковая сорочка, в свете церковных свечей сиявшая снеговой белизной, голову украшал роскошный высокий кокошник, расшитый жемчугами и ярким бисером, ронявший золотую легкую бахрому на лоб и щеки Евдокии. Гости, битком набившиеся в главный придел новгородского собора, глаз не сводили с красавицы невесты, провожая ее восторженными охами и вздохами. Мстислав же, тоже в белых княжьих одеждах, но отороченных яркой синей каймой, ведший к алтарю Евдокию, не мог оторвать взгляда от дожидавшегося их Ярослава. Дуняшка плыла ровно лебедушка, ног под собой не чуя и не смея глаз поднять на жениха и гостей. Коленки подгибались – так бы и упала на виду у всего честного люда, кабы не крепкая Мстиславова рука, сжимавшая девичий локоток. В пол смотрела названая Владимирова дочь, оттого и не видала, куда ее нареченный глядел. А глядел Ярослав поверх голов на ладу своего. И не было мира в душе новгородского княжича. Дорого бы дал Всеволодов наследник, чтобы угадать наперед, каким боком аукнется женитьба на его с Мстиславом отношениях. Вот и сейчас во все глаза смотрел не на красавицу невесту, что шла к нему сквозь толпу, а на того, на чью руку опиралась Дуняшка. Мстилось ему, что как-то необычно пасмурен побратим, что в глаза Ярославу старается не смотреть. И ныло сердце от невесть откуда залетевшей тоски... * * * На пиру Мстислав, сидевший за головным столом одесную от князя Всеволода, диву давался, как широко и азартно гуляли на новгородском подворье – даром что северяне! Смотрел на веселившихся гостей, на Ярослава, лихо отплясывавшего с раскрасневшейся, счастливой Дуняшкой – и пил хмельную медовуху ковш за ковшом. Пил – и никак не мог напиться. Не брал его нонеча хмель. Стоило только взгляд кинуть на жениха с невестой, как в голове становилось пусто и гулко, ровно в опустевшей винной бочке... Наконец допился до того, что уж больше в брюхо не лезло. Вылез из-за стола, продрался сквозь веселящуюся толпу, оравшую здравицы в честь князя, наследника его и невестки, и в чем был на двор вышел. Ночь уж стояла, морозно было, на резных перилах красного крыльца и широких дубовых ступенях иней лежал, черное небо было сплошь утыкано звездами, как Дуняшкин кокошник – бисером. Холодный воздух мигом остудил лицо, опалил грудь. Ничтоже сумняшеся Мстислав развязал штаны и прямо с крыльца оросил землю богатырской струей. Полегчало. Можно было сызнова возвращаться в терем и пить ядреные хмельные Всеволодовы квасы – в надежде, что рано или поздно это занятие даст желаемые плоды. Однако же Мстислав еще долго стоял на крыльце и смотрел в небо. Покуда не закоченел. А когда вернулся в пиршественную залу, сразу увидал, что Ярослава с молодой женой среди гостей уже нету... Еще по приезде разведал киевский сотник, в какой опочивальне молодым первую ночь предстояло ночевать. И сейчас, едва окинув орлиным взором разгулявшуюся толпу, ровно опоенный пошел по длинным коридорам, лестницам и переходам туда, где побратим уж, видно, распробовал Дуняшкины прелести... И хотел бы остановиться, да ничего поделать с собою не мог – ноги его к Ярославовой палате сами несли. Все, что ему удалось, это свернуть по дороге в отведенные ему Всеволодом покои да кинуть на узкую, устланную мягкими шкурами походную койку (сам такое ложе себе попросил) плащ, пояс с мечом да намявшие ноги узкие синие бархатные сапоги с приподнятыми носами. Так, босым, в расхристанной рубахе, и вошел в короткий коридор, ведший к опочивальне молодых. Вошел – и замер. Двери в покои не были плотно прикрыты, и до Мстислава отчетливо доносились всхлипы, стоны, вздохи, тоненькие девичьи вскрики, шорох покрывал, скрип кровати. Услыхал – и сел на пол, там, где стоял, привалившись к холодной влажной стене и сунув в рот сжатые в кулак пальцы. Чтобы не закричать в голос. Сидел так, подобрав под себя начавшие леденеть ступни, грыз кулак и давился слезами... * * * Ярослава свадебная суета закружила-запуржила так, что он и думать забыл о своих страхах и сомнениях. На пиру видел одну только Дуняшку – и поверить не мог, что такая девка да ему в жены отдана. Крутил-вертел молодую жену в пляске, ловко ухватывая ладный стан своими сильными ручищами, да вдруг понял, что уж больше плясать невмоготу. Поднял свою зазнобушку на руки и под вопли и улюлюканье гостей унес в приготовленную опочивальню. Кинул запыхавшуюся, раскрасневшуюся девку на высокую постель под тонким тканым золотом пологом, сел на покрытый медвежьей шкурой пол, скрестив ноги. Залпом проглотил ковш холодного кваса. – Раздевайся, – приказал. Дуняшка зарделась пуще прежнего. Но поднялась на постели во весь рост, медленно стянула с головы кокошник, расплела косу, лукаво поглядывая из-под собольих бровей, медленно развязала пояс, сбросила с плеч сарафан... У Ярослава в горле комок застрял. Сглотнул через силу, поерзал, понял, что сидеть и смотреть больше мочи нету, вскочил на ноги, на ходу скинул ставшую тесной и жаркой одежу и ласточкой взлетел под полог... Уронил оставшуюся в одной исподней рубашонке Евдокию на спину, вжал хрупкие плечики в перину, навис сверху. – А ну, говори, была у Мстислава в шатре?! У Дуняшки глаза в пол-лица сделались. Губку закусила, собралась сказать «нет». Да не успела – Ярослав еще сильнее сжал ее плечи. – Только не ври. Все равно расчую. Зажмурилась. Через силу кивнула головой. Руки княжича разжались. Евдокия дух перевела, поднялась, робко глянула на мужа. Тот сидел на пятках, голый, со вздыбившимся елдаком, и смотрел на нее исподлобья. – Ты только не лютуй, свет мой, Ярославушка, выслушай, – заговорила жарко да быстро. – И на Мстислава не ярись... Сама я к нему пришла, по своей воле – мочи не было глядеть, как он изводил себя. Кабы не ты, я б к нему так и так прислонилась бы, женой ли, полюбовницей... С отрочества ж по мне сохнул, никого из парней близко не подпускал... Придти-то пришла, да не было ничего. Прогнал он меня... Через силу совладал с собой, а прогнал, не обманул доверия твоего, не взял греха на душу, как я об том ни просила... Дуняшка еще что-то хотела сказать, да не смогла. Коршуном налетел на нее Ярослав, опрокинул на спину, впился в алый рот жестким поцелуем. Забилась под ним девка, пытаясь вырваться, ан не на того напала. Целовал, покуда не затихла. Не смирилась. Оторвался тогда от сладких хмельных уст, глянул сверху. – Дура ты, Дуняшка. Аль не знала, какой мукой мученической парня изводишь? Брат ведь он тебе названый – что ж ты его так-то... Только рот открыла, чтобы ответить, как Ярослав сызнова навалился на нее всем телом, задрал рубашку, сжал ладонями упругие, с торчавшими в разные стороны сосками грудки и, раздвинув могучим бедром мягкие податливые девичьи бедра, вошел в нее одним движением... По темным коридорам княжеского терема пронесся долгий, тоненький девичий крик. И оборвался на половине ноты. У Ярослава в глазах темно стало, как его уд вторгся во влажное узкое девственное лоно. Замер на миг, вталкивая в легкие воздух, потом приподнялся на сильных руках, глянул в запрокинутое, искаженное то ли болью, то ли наслаждением лицо – и произнес непривычное, чужое покамест слово: «Жена...»