РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

В следующий раз новгородские и киевские князья свиделись уж по весне, на Радогощ. Весна выдалась дружная, снега стаяли быстро, а потому к концу месяца березозола не то что льда на реках не было, а уж и первая робкая зелень на деревьях проклевывалась, земля, впитав талые воды, высохла, летний тракт затвердел. До Киева, куда великий князь Владимир Красно Солнышко звал родовичей и друзей на первую весеннюю заячью охоту с борзыми, Всеволод с Ярославом, оставив за хозяйку на новгородском подворье беременную на четвертом месяце Евдокию, доехали споро, с ветерком. Русаки, застигнутые врасплох скорым теплом, еще не успели скинуть богатые зимние шубы и были легкой добычей охотников. В поле с уже подернутой зеленым туманом стерней выехали едва рассвело. И тут же Играй, матерый половопегий кобель князя, вожак стаи и опытный зайчатник, зачуял зверя, начал рваться со сворки, взлаивая странным для такой громадной собаки фальцетом. Псарь Лукьян, из последних сил сдерживая Играя и подхвативших порыв вожака молодых псов, кинул вопросительный взгляд на Владимира. Тот, присборив легконогую охотничью кобылу диковинной золотисто-соловой масти, коротко кивнул: – Пускай! Едва свора с лаем кинулась за Играем, князь сорвался с места в галоп, стараясь лишь не обогнать взявших свежий след собак. Следом за владыкой широкой дугой к видневшейся на горизонте рощице пошла и вся охота, прислушиваясь к громкому лаю своры и зычному пению охотничьих рогов княжеских егерей. Лихо гнали добычу борзые, резво шла вослед своре конная ватага. Обочь великого князя на высоком гнедом жеребце скакал Всеволод. Молодые же князья, захмелевшие от свежего ветра и охотничьего азарта, горячили коней посередь правого крыла княжьей охоты. Первого зайца Играй взял уж в самом начале скачки. Что охотники сочли добрым знаком. Свора, расчуяв добычу, рассыпалась по полю веером, то тут, то там слышались короткие яростные взлаивания атаковавших борзых и тонкий предсмертный крик их жертв. Яростный гон длился час, от силы полтора, кони выдохлись, свора начала терять азарт, да и охотники уж утолили жажду крови. Не доезжая до березовой рощи сотни саженей, Владимир осадил взмокшую кобылу и велел псарям собрать свору. Возле князя в мгновение ока оказалась пара пароконных подвод – на одну егеря стали сваливать тушки добытых зайцев, на другой стояла бочка кваса и несколько десятков деревянных ковшей. Медленно подъезжали другие участники охоты, спешивались, кидая поводья уставших коней стремянным, пили квас, половину проливая на грудь, пересмеивались, рассматривали добычу, нахваливали Владимировых борзых, особливо Играя. Киевский владыка, без меры довольный и тем, что удалась молодецкая забава, и тем, что гости оценили стати и охотничий норов любимого кобеля, не спешил слезать с седла, а, пряча улыбку, что-то говорил склонившемуся к нему Всеволоду. Вдруг в воздухе что-то тоненько просвистело – и Владимир, к ужасу окружавших его гостей, захрипел и начал валиться набок. Под правой ключицей князя торчала стрела с пестрым оперением. Все оцепенели. Не растерялся только Всеволод. Владимир еще с седла сползти не успел, как он сорвал с плеча боевой лук, стремительно наложил стрелу, натянул тетиву и с лету, почти не целясь, выстрелил в сторону рощи. Мгновение спустя из густого подлеска раздался человечий вскрик, а потом треск – кто-то ломился сквозь кусты к протекавшей за рощей речушке. Всеволод, не глядя больше в сторону рощи, пал с коня, встал на колени возле Владимира, одной рукой приобнял раненого за плечи, устроив голову князя у себя на груди, второй взял за черенок стрелу. – Потерпи, – попросил. Переломил черенок, повертел в пальцах, поднес с глазам, рассматривая оперение. – Не узнаю... – прошептал, прищурившись. – Взять бы, – прохрипел, попытавшись подняться, Владимир. На губах князя пузырилась кровь. – Лежи, – строго приказал Всеволод. – Без тебя управятся. И кивнул головой. Раненый проследил его взгляд. От вереницы охотников наметом уходили двое – Ярослав несся к реке, выполняя роль загонщика, Мстислав же, знавший окрестности как свои пять пальцев, кинул коня наперерез. Княжичи действовали не сговариваясь, понимая один другого с полувздоха, с полунамека угадывая намерения друг друга. – Возьмут, – уверенно проговорил Всеволод. – Коли будет кого, точно возьмут. И склонился к Владимиру, пытаясь разорвать кафтан. – Нет, – едва слышно, но твердо произнес князь, накрыв рукой руку друга. – Ни к чему спешка-то... – Что такое? – насторожился Всеволод. – Жжет... – прошептал князь. И закусил губу. Новгородич отвел его руку и рванул кафтан и рубаху с ним вместе, обнажая раненому плечо. И окаменел. От раны с торчавшим в ней огрызком стрелы многолучевой звездой расходились багровые вздутия. – Стрела травленая! – ахнул кто-то за спиной Всеволода. Зашумели охотники, засуетились егеря, скидывая наземь заячьи тушки и освобождая подводу, чтобы везти домой князя. Во всей этой суете недвижимы оставались двое. Владимир и Всеволод, ни слова не говоря, прямо смотрели в глаза друг другу. Во многих сечах побывали они, много чего на своем веку повидали – и знали, что от яда, коим пропитана была та стрела, нету противоядия. Вдруг со стороны рощи раздался конский топот. На полном скаку осадил Мстислав коня, крутанул на месте, сбрасывая на землю спеленутое по рукам и ногам веревками тело. Рядом остановился, роняя с губ пену, Ярославов конь. Княжичи спрыгнули с седел, Мстислав наклонился и, грубо ухватив за волосы, вздернул пленнику голову так, чтобы видно было лицо. На Владимира со Всеволодом, оскалив кривые желтые зубы и яростно вращая глазами, смотрела явно не русская рожа. – Ах ты, хазарская морда, – просипел Всеволод, у которого от горя и ненависти горло свело. – Теперь-то узнаешь? – через силу улыбнулся Владимир. На князей слюной и кровью харкнул Толубей, тать, подручный черниговского князя Андрея. – Это сколько же лет-то прошло? – шевельнул посиневшими губами Владимир. – Я было думал, утихомирился он... Ан нет... Видать, вражду свою в тиши холил да лелеял... Страшная гримаса исказила лицо Всеволода, поднялся он с колен одним движением, на ходу вытянул из ножен Мстислава короткий акинак и, зарычав, что есть силы полоснул им по горлу хазарину. Тугая алая струя ударила в грудь новгородскому князю, пачкая богатый охотничий кафтан, и Мстислав выпустил из руки черные сальные патлы мертвого татя, брезгливо отерев ладонь о штаны. * * * Три дни умирал великий киевский князь. Даже Демьяновна, знатная травница, пользовавшаяся у дворовых Владимира репутацией колдуньи за свои богатые ведовские навыки, и та сделать ничего не смогла – только прятала лицо от молящего взгляда убитого горем Мстислава. Три дни харкал кровью Владимир, три ночи то впадал в беспамятство, то начинал метаться по волглым простыням. Три дня и три ночи неподвижно сидела в ногах смертного княжьего ложа почерневшая, высохшая вся ровно головешка Ольга. Мстислав же места себе не находил, ни спать, ни есть не мог, любая вещь, до какой дотрагивался, руки жгла. Всех гнал от себя, одному только Ярославу дозволял возле быть. А вот Всеволода кручина вроде и не брала. Старшой новгородский князь сидел, набычившись, в тронной Владимировой палате и гонял туда-сюда взмыленных, едва державшихся на ногах гонцов. Даже доверенный Владимиров сотник Ратибор, и тот опасался перечить Всеволоду. В концу третьего дни двор княжьего терема заполонили ратники, конные да пешие. А в палату, где сиднем сидел Всеволод, заглянула Демьяновна. Молча кивнула с порога – и у новгородича сердце захолонуло. Пора... Бесшумно зашел в сумрачные хоромы, окинул взглядом застывшую ровно камень в изножье кровати Ольгу, Мстислава с мокрыми от слез глазами, прятавшегося в дальнем углу хоромины, сына свово, что и на полшага не отходил от побратима, и повернулся к лежавшему. Владимир, полулежавший на высоко поднятых подушках, смотрел на него лихорадочно блестевшими глазами, по челу катился крупный холодный пот, ланиты горели алым жарким пламенем. – Ну что, брат, пора... – шевельнул Владимир обметанными жаром, потрескавшимися губами. – Поклянись... – Молчи, – оборвал его на полуслове Всеволод и, не совладав с собой, кинулся возле ложа на колени, сжал в ладонях ледяную, почти неживую уже руку, ткнулся лбом в плечо. – Э-э-х-гх-гх, – хотел было умирающий рассмеяться, да закашлялся, забился на подушках, роняя на грудь кровавые хлопья. Всеволод поднялся, пересел на кровать, придерживая друга за плечи и бережно отирая белой тряпицей губы. – Вот я и говорю – молчи, – смаргивая слезу, произнес Всеволод. – Да нет уж, – задыхаясь, прохрипел киевский князь, – дай скажу. Поклянись, что не станешь следом спешить... – Не стану, – легко согласился новгородич. – Боле необходимого не стану. Только род Андрюшки черниговского до четвертого колена вырежу, город спалю да сына твово, Мстислава Владимировича, на княжьем киевском троне утвержу... Всего-то и делов. Усмехнулся жестко. Наклонился к лицу умирающего. – А ты меня там жди смотри, а то разведет Доля-лихоманка по разным углам, где я тебя тогда искать стану. – Брате... – Владимир изо всех оставшихся сил сжал руку Всеволода. – Брате... Силился что-то сказать, да слова не шли. – Не говори ничего, – прошептал Всеволод, не замечавший, как по лицу текут слезы. – Все знаю. Всегда знал. И ты знал, так ведь?.. Приподнялся, взял в ладони Владимирово лицо, заглянул в потускневшие уже, а когда-то синевой с небом спорившие очи, молвил едва слышно: – Всю жизнь хотел это сделать... И прижался губами к губам. Владимир прикрыл глаза, вздохнул счастливо, едва ответил на поцелуй – и отошел. С минуту глядел Всеволод в недвижное любимое лицо, а потом ткнулся головой в грудь умершего и дико, страшно и коротко завыл. Тут же на подворье, словно по команде, заунывно зазвонили колокола. Хоронили Владимира Красно Солнышко по Ольгиному наказу. Вперед в церкви отпели, а потом снесли тело на днепровский берег, где стоял погребальный помост и был сложен высокий, по чину великому князю, костер, – и сожгли. Высоко, до самого неба поднималось пламя, копоть, казалось, летела до облаков, и молча смотрела на все это вдовая княгиня. Как муж отдал Перуну душу, коротко обрезала Ольга длинные свои золотые косы, что так любил князь, хотела в монастыре запереться, да Всеволод не дал. Посмотрел грозно, ударил кулаком по столу. – Выкинь дурь-то из головы! Покуда Мстислав на троне не утвердится, при нем будешь. Никуда не пойдешь. Смирилась. Стояла, до бровей закутавшись во вдовий плат, и смотрела на Мстислава. Простоволосый княжич выступил вперед остальных, ветер трепал его смоляные черные волосы – и ветер же припорашивал вороную княжичеву гриву отцовым пеплом ровно сединой. Не отрываясь, глядел Мстислав на огонь, ладонь лежала на рукояти меча, а губы безостановочно что-то шептали. И почему-то знала Ольга, что не молитву шепчет любимый пасынок... Возле Мстислава, близко, касаясь бедром бедра, напряженно замер Ярослав и зорко, исподлобья осматривал толпу, ровно боевой ястреб, выцеливающий добычу. Вздохнула Ольга, в который уж раз вознося хвалу Перуну, что не оставил Мстислава на этом свете одного, что послал ему верного и любящего друга. Такого, каким жизнь напролет был для ее Владимира Всеволод...