Сгусток твоих проблем

Вдох. Выдох. Ему до одури страшно. Каждый вдох даётся ему вместе с адской болью в рёбрах, в треснутых рёбрах, что разваливаются на ходу, от которых с каждым его шагом отваливается по небольшому кусочку. Он, хромая, буквально без одной ноги, совершенно не чувствуя вторую, ещё целую, идёт к самому важному в его жизни монстру. А слёзы застилают взгляд, а душа бешено бьётся, грозясь взорваться, а его "мать", откинув голову назад, закрыв глазницы, едва вздымая собственные рёбра, не двигается, словно сейчас же обратится в прах. Он почти достиг своей цели, ещё пару толчков, шагов, и всё будет хорошо, всё закончится, они покинут это проклятое место и никогда больше не вернутся сюда. И пусть человек упорно продвигается по Подземелью, это не его, не их проблемы, пусть об этом думает Асгор, Альфис, Андайн, Королевская Гвардия, кто угодно, только не они. Он протягивает обе руки вперёд, но разум затуманивается прежде, чем он падает на тяжело и глухо выдохнувшего скелета, а ярко-красный огонь его души угасает. *** Детский плач разрывал ушные отверстия, а вскоре к рёву прибавился и разъярённый мат младшего скелета, так некстати разбуженного посреди ночи. И ему было откровенно насрать на мнение соседей по поводу методов воспитания и взращивания ребёнка, он же Великолепный и Ужасающий Папайрус, он же лучше знает. Санс мог лишь устало вздыхать, вынимая Якапа из его коробки, принявшись укачивать, шёпотом призывая к тишине. - Ну, ну, мелочь, не реви, всё в порядке... - широкий зевок зубастой златоклыкой пасти закрыл малышу обзор на подошедшего отца, который и не думал сбавлять обороты, выхватив сына из рук старшего брата. - Какого хрена тебя не спится, мелкий пиздюк, я тебя уебу и запру в грёбанном сарае, если услышу хотя бы ещё, блять, один звук! - активная тряска, сопровождавшая ругань сонного и злобного скелета, только раззадорила малыша, и он захныкал, а крупные капли слёз бежали по его костяным щёчкам, оставляя блестящие следы. "Будь тише," - стало первым правилом в его жизни, но после очередного кошмара он просто не мог молчать, он должен был кричать и звать свою нерадивую мать, надеясь на спасение от призраков сновидения, ещё мелькающих перед разными глазницами. Мальчишка активно закивал головой, утирая кулачками слёзы, и так же активно шмыгал ноздрями, глотая ком в несуществующем горле. - Плос-ст-ти, п-пап-па... - прохныкал он, с такой радостью наконец оказавшись на полу и тут же схватившись за штанину шорт Санса, которая вскоре ускользнула из слабых ручек, ведь скелет пошёл вслед за уже бубнившем ругательства братом, нахмурившись, недовольно шипя на него свои нравоучения, от которых младший лишь отмахивался, с братом запираясь в своей комнате. Якапу ничего не оставалось, как занять своё место в коробке, подмяв под себя ноги и накрывшись небольшим, но, и на том спасибо, тёплым одеялком. Родители шумели наверху, и вскоре ругань переросла в скрип пружин матраса и ножек кровати, а маленький мальчишка утирал уже остановившиеся слёзы, не в силах вновь заснуть. Каждая такая ночь была ужасно длинной для него, и не из-за шумов сверху, а из-за того, что он оставался один. Один на один со своими страхами, со всеми этими непонятками, которые забывались к утру и всплывали по ночам. Даже в приятных снах ему на пару мгновений могло померещиться что-то из того ужаса, который повторялся и повторялся, пока что, довольно редко, но настолько ярко, что душа сжималась от страха каждый раз ещё сильнее, чем в предыдущий. Он же был совсем маленьким, ему вот-вот должно было стукнуть два года. Однако, не будь он сыном самого Главы Королевской Гвардии, чтобы не возвышать себя, утверждая, что он уже совсем взрослый монстр, который может за себя постоять. Это ужасно нравилось отцу. Но и не нравилось ему, когда сын нарушал установленные в доме порядки. В основном, это заключалось в ночных криках. Разбитая тарелка или разбросанная одежда больше волновали Санса, но мать никогда не ругал своего сынишку. Он предпочитал практику громким словам и просто заставлял его всё прибрать, угрожая разгневанным батей. Это работает не только на двухлетних деток, так что на Якапа это действовало безотказно. И, казалось бы, жили они хорошо. Лишь ночные кошмары малыша и нескончаемые совокупления братьев немного не вписывались в понятия "нормальной" семьи. Но именно сегодня скелетик уже не мог терпеть душащие его слёзы и поднялся на второй этаж, закутавшись в одеялко. Крохотный кулачок постучал в дверь, за которой уже всё стихло. Близилось утро. Санс открыл дверь, потный, уставший, но однозначно довольный, и взгляд его упал на кутающегося в одеяло сынишку. С лёгкой усмешкой он поднял его на руки и легко стукнул зубами по черепушке, имитируя поцелуй, коснувшись костей красным языком. - Прости меня, - прошептал ширококостный, прижимая тут же попытавшегося обнять его малыша к себе, но тонкие пальчики могли лишь сжимать его футболку, однако, оба были совершенно не против и таких объятий, - Я снова пошёл разбираться с твоим недотраханным папашей вместо того, чтобы остаться с тобой. Тебе страшно, да? Якап, признаться, не ожидал такого, но важно ли это было сейчас, когда буквально каждой своей косточкой ты понимаешь, что всё хорошо, по-настоящему хорошо, и злые чудища из снов не достанут тебя на руках матери. Он коротко кивнул, уткнувшись личиком в грудь старшего скелета и поджав ножки, ещё крепче сжав красную ткань. - Хах, нда, я такой придурок. Ты же ещё совсем мелкий, а мы уже загоняли тебя. Ну, ну же, - его фаланги очертили щёчку мальца, приподнимая немного красное от плача костяное лицо на себя, - Где мамочкин любимый сынишка Великолепного Папайруса, м? И скелетик улыбнулся, немного неуверенно задрав ноздри. Да, ему льстило это. Он был почти совсем как Папайрус в детстве, так что Сансу, в какой-то степени, было немного попроще с ним. Они, словно бы, понимали друг друга без лишних слов, когда дело касалось успокоения мальчишки. - Ну-с, расскажешь мне, что за поебень тебе снится? - мать уже нёс своё дитя на кухню, намереваясь устроить ему ранний завтрак, а после завалиться спать с ним на диване, пока не проснётся младший и не разбудит их обоих каким-нибудь своим изощрённым вариантом. - Мне... Мне снился длугой монстол... Или не монстол... Он был стласным и... Он убил папу... Слёзки вновь проступили в глазницах, но старший скелет быстро предотвратил это, чмокнув малыша в очередной раз. - Тссс... Это был сон, помнишь? Только сон... - усадив сына на отдельно купленный стульчик для детей, ширококостный принялся греть ему молоко, пустив немного румянца на собственные щёки, когда завидел в холодильнике банку с собственными душевными выделениями. Пробубнив что-то про больного ублюдка Папайруса и попробовав эту своеобразную сперму на предмет испорченности, он всё же добавил немного в молоко и вручил уже радостно улыбающемуся разноглазому скелетику, навалившись на стол, скрестив руки на груди, ожидая, пока он выпьет. Неужели его сына тоже мучают эти кошмары? С перезапусками и человеком? Неужели он тоже видит всё это? Санса реально пугало, что такое может случиться, он хмурился от собственных мыслей, что не ускользнуло от ещё немного мокрых глазниц. - Мама? - недоумение сияло в них, и, уже допив данное ему молоко, Якап отставил пустую бутылочку из-под горчицы в сторону и протянул ручки к скелету, призывая его подойти, что он и сделал, тут же изменив выражение лица на более простое. - Да? - его ладонь почти что полностью накрыла небольшую черепушку, и её владелец тут же схватил руку, принявшуюся гладить его, чтобы обнять, тихонько укусив острыми зубками. Он ещё совсем маленький, и экто-язык ему не под силу. Потому он мог только кусать других, проявляя таким образом свою любовь, обычно, это относилось лишь к родителям, - Хей, ты чего, малой? - Мама, я в полядке, сон не убьёть меня! - радостно объявил он, заболтав ногами, прибавляя таким образом своим словам значимости и выражая энтузиазм, - Не бойся, - и радостный детский смех наполнил кухню, на столько заразительный, что и Санс вскоре присоединился к малышу Якапу, вновь поднимая его на руки и прижимая к себе. - Люблю тебя, сынок. Прости меня, - на самом деле, ширококостный был реально рад, что сын разбудил его своим плачем. Но он никогда не узнает, что ему снился тот же кошмар, что он неспроста видел сына, более взрослого, тянущемуся к его безвольному телу, он видел сына, над которым собиралась красная дымка, утягиваемая куда-то кем-то, как вылетающий в окно сигаретный дым, и с каждым шагом его любимый скелетик слабел, наконец окончательно упав на его тело, вызывая острую боль сломанных рёбер. Как он был рад, что боль была секундной. Что этот же, но совсем другой, настоящий сынок пробудил его, вместо того, чтобы ломать рёбра своей бездыханной тушей. Санс не узнает, что им снятся схожие сны, ведь Якап забывает всё на утро и не может описать всей причины своего ужаса. Он же ещё совсем маленький.