Sleepwalking

Вокруг все погружено во тьму. Из-за скользкого и непроглядного ливня виднелись угловатые, мокрые и блестящие силуэты лесного заповедника. Деревья были негусто усыпаны листьями и от соприкосновений с режущими полосами воды напевали громкую и угрюмую песню. Одну из полян заповедника, где давным-давно не ступала нога человека, освещала полная серебристая луна. И казалось что она светила куда-то в одну точку, словно тусклый фонарик. Вот только из-за темных дымчатых туч ее свет пробивался едва заметно, и освещал он только одно место на этой поляне… Старый широкий пень насчитывал не один десяток лет, что было заметно по невообразимому количеству кругов на его плоской вершине. Кто-то нарушил странную идиллию леса во время дождя. И этот кто-то знал, что с какой-то из сторон, под каким-то безобразно выступающим широким корнем была щель, в которую свободно мог проскользнуть даже взрослый человек, чтобы попасть в самое сердце старого пня — между его трухлявых, глубоко посаженых в землю корней. Но чтобы найти этот замысловатый проход, чужаку пришлось несколько раз хаотично пробежать вокруг мертвого дерева. А когда та самая щель таки показалась, мальчик без малейших промедлений проскользнул в нее, словно в черную дыру. В этой норе было сыро, но дождь не мог просочиться под трухлявую древесину, можно спокойно скрыться здесь от нещадящего потока воды и острой молнии, что по дороге сюда несколько раз пыталась догнать мальчишку. Даже здесь пахло древностью и смертью, как и во всем лесу, но он не боялся новоприобретенных ощущений. Он уже не боялся ни темноты, ни того, что могло скрываться в лесу и ждать за одним из кустов. Мало того, он даже не боялся того, что собирался сейчас сделать. Его грудь насквозь прожигала ярость и боль. Трудно было даже заметить соленые слезы, что ручейками скатывались по мокрому лицу и обжигали солью глаза. — Эй! — неуверенно промямлил он, прежде чем вдохнуть в себя смелость. — Здесь кто-нибудь есть? Но ему не ответили. Мальчик не был этому удивлен, но почему-то расстроился, не услышав ответа. Казалось, эта старая нора поглощала не только дождевую влагу, но и эхо его голоса, потому он и не был уверен, что его могли услышать. Но на этом никто останавливаться не собирался. Мальчик часто-часто задышал, чтобы прогнать наваждение боли и рыданий. В груди защемило от страха и обиды, но он попытался возобладать над своими слабостями и надеялся на то, что смог. — Ты еще здесь? — все же неуверенность проскользнула в его детском еще не ломающемся голосе, но ответа не последовало. И тогда волна отчаянья вновь нахлынула с новой силой. Мальчик рухнул на колени, безвольно сел на землю и обхватил ноги руками, дабы избавиться от холода. Его начало незаметно пошатывать взад-вперед, словно маятник или одинокий лист на ветру, к горлу подступили жалкие щенячьи рыдания, и с глаз градом покатились слезы. И на что он рассчитывал? На что он надеялся, когда стремглав мчался в старый лес за помощью? Неужели думал, что тот странный чудак все еще прячется в этой яме? Глупо было верить в то, что его все еще мог тут кто-то ждать. Но мальчик больше не мог сдвинуться с места. Он больше никуда не хотел идти, ему больше некуда было податься. Там, где его ждали, уже не было так уютно, как обычно, не было так просто и привычно. Теперь в его доме поселилась скорбь. Где-то на улице слышались звуки стучащей об металл велосипеда воды, все еще плакали мокрые листья, а земля впитывала их чистые слезы. Только здесь в данный момент почему-то было намного уютней, чем где-либо, уютней потому, что вокруг не было ни одной живой души, не считая диких зверей. Никто не полезет тебя утешать со своими объятьями, от которых тошнит и хочется кричать, никто не будет заводить канонаду из утешительных речей, которые тебе сейчас меньше всего нужны. Вокруг лишь тишина и голос рыдающего ливня. Вот это мальчику сейчас и было ближе всего, роднее и нужнее — мертвая тишина. В этот момент он и не заметил, как практически задремал от усталости и дрожи в теле. — Я слышу, как ты дышишь… — послышался тихий-тихий шелест листвы, — я слышу, как твое сердце откликается болью на твое дыхание, мальчик… Но мальчишка не сразу обратил внимание на этот шепот. Ему показалось, будто с ним и правда говорят старые листья. — Тебе больно, ты горишь от ярости и злобы… — теперь голос слышался все ближе и ближе, но шипение при этом приглушалось голосом дождя. — Что тебя тревожит, дитя?.. — Я хочу, чтобы она вернулась, — тихо-тихо прошептал мальчик, все еще пряча голову в объятьях рук, словно боялся спугнуть того, кто с ним заговорил. — Я хочу, чтобы все было, как прежде. — И ты думаешь, что я могу тебе помочь? — теперь старые листья не шелестели, а скрипели, словно ржавые двери. — Ты уже говорил мне, что вместе мы сможем свершить невозможное. Помнишь? — мальчик беззащитно всхлипнул, и его голова качнулась набок. — Ты же меня помнишь? В норе повисла тишина. Долгая и нагнетающая тишина, словно с ее наступлением все пространство погрузилось в густеющий мрак, без воздуха и без жизни. Затем темноту разрезал маленький желтый огонек. Он хаотично закружился в воздухе, словно пылинка под натиском ветра, и направился в сторону мальчика. — Убей это чудище! — вдруг яростно захрипело эхо шелестящей листвы в воздухе, и в этом голосе слышались нотки кровоточащего отвращения. — Убей его! Убей!!! Мальчик не сразу понял, о чем его просят, пока не направил свой заплаканный взгляд в темноту. — Это всего лишь светлячок? — по-детски невинно прошептал он, наблюдая за танцующим огоньком, что кружил у его головы, словно освещая путь или ограждая ребенка от темноты. — Убери эту мерзость, убери ее… — не унимался скрипучий шепот, что словно увивался, как и светлячок, вокруг мальчика. — Она причиняет мне боль… Мальчишке было жалко несчастное насекомое, он не желал убивать его, как и не желал чьей-либо смерти. В голове неожиданно зароились страшные мысли: это все какая-то жуткая проверка, испытание, которое он обязан пройти, прежде чем получить то, чего так желает. Вместе с тем образовалось ощущение, что за этой, казалось, невинной и ничего не значащей смертью может последовать еще одна, и еще одна, и еще… «Что за бред?» — подумал он, прежде чем отогнать светлячка от себя подальше, но тот не желал сдаваться и настойчиво увивался вокруг мальчика. Это начинало понемногу бесить. Такое чувство, что это навязчивое насекомое вот-вот может влететь в глаз, или — еще хуже — в рот. И вот, терпение достигло апогея. На самом деле, оно попросту покинуло мальчика, и он одним резким движением поймал жука в свою ладонь. — А теперь убей его… — настойчиво, даже немного слащаво прошелестел голос во тьме. — Чем он тебе мешает? — мальчик все еще был полон сомнений, будто вот-вот мог совершить опрометчивый поступок, после которого уже нет пути назад. — Мне больно, оно жалит мне глаза, я не привык к свету, — возбужденно хрипело в темноте то нечто, с чем маленький и еще невинный мальчик, возможно, по глупости своей посмел заговорить. — Ну же, это всего лишь жалкое насекомое, которое стоит между тобой и твоей матерью… Последние слова застали мальчишку врасплох. От неожиданности он возмущенно вдохнул и глубоко выдохнул через стиснутые зубы, чтобы унять боль в груди. Он не решился спросить, откуда это странное невидимое чудище знает о его маме. Или даже знает, вероятней всего, что с ней случилось. Он вообще не решился что-либо спрашивать, ибо боялся разрушить вновь возродившуюся надежду. В голове неожиданно прозвучал его собственный жалобный и настойчивый голос — «Ну же…». Паника нахлынула с новой волной и окунула его в мокрый омут реальности. Выхода нет. Некогда светящаяся от маленького огонька ладонь погрузилась во тьму. Послышался тихий жалобный хруст…