Sleepwalking

Она сидела на койке, ровно посередине, словно ее усадили для какого-то показательного осмотра. Руки упирались в койку и сжимали матрас, сжимали с каждым толчком пульсирующей боли в плече, до победного скрипа простыней. Но боль отходила далеко на второй план, уступая место опустошающему чувству одиночества. Малия давно привыкла к одиночеству, лет с двенадцати, или десяти, трудно было вспомнить, когда именно она потеряла человечность. Дата ускользнула из памяти, словно паршивый воробей, а вот происходящее в тот день заполнилось надолго. Но это пустяки. Все вокруг пустяк, когда ты один-на-один со своим горем, когда ты ощущаешь его металлический привкус, когда кормишься им, будто бы из полной миски, когда ты им буквально дишишь. Она привыкла к одиночеству, привыкла лежать под деревом, наострив уши, прислушиваясь к лесной суете днем, к ночной жизни, она привыкла ко вкусу теплой крови жертвы, тягучей, скользящей на ее зубах, она привыкла отнимать жизнь, ни жалея никого, так как они все равно не способны разделить с ней ее одиночество. Но все же наступил тот самый момент, когда все меняется. Когда тебя лишают истинной сущности и помещают в большую клетку к жутким чудовищам, дабы ты пресмыкалась возле них, принюхивалась, привыкала… все постепенно меняется. Ведь они с тобой говорят, они с тобой чем-то делятся, возможно даже собственным одиночеством, и вас становиться двое, затем трое…, а затем… Черт, теперь она терпеть не может одиночество, она терпеть не может тишину. Оказывается, так приятно слышать чей-то голос, чей-то смех, приятно слышать чужое сердцебиение, что не искажено страхом перед ней и перед смертью, приятно чувствовать на своей продрогшей от холода коже чужие прикосновения теплых рук. Только она сидела одна, в палате, уже около недели, сжимая пальцами матрас кровати и выискивая на поверхности кафеля под ногами новые трещины, в попытках сосредоточиться, как раньше делала это, высматривая кору на старом дереве, или трещины в земле, между зелеными волосинками травы. Ей сказали, что все будет хорошо, что рана на плече быстро заживет, это же всего лишь какой-то там укус. Но она не заживала. Будто бы неизвестного рода яд проникал в плоть все глубже и глубже, разрушая ее изнутри, пожирая все, до остатка. А рядом никого не было. А ведь они обещали, они дали слово, что помогут ей выбраться, спастись из этого ада, выйти на свободу. И где они сейчас? Испарились, исчезли, сбежали? Не все, нет… одного у нее просто отняли, вырвали из рук и утащили прочь. А вот второй… она никогда ему больше не простит, никогда. За дверью, как всегда, кто-то суетился, кто-то проходил мимо, кто-то говорил, но никто к ней не заходил, никто не нарушал этой нагнетающей тишины, никто не заполнял пустоту ни в палате, ни втрури ее самой. Вот только дело в том, что это не надолго. Она чувствовала перемены. И если они не произойдут сами, то ей придётся все сделать самой… В двери постучались. Она не дрогнула, не сорвалась с места, не завиляла хвостом, словно счастливая собачонка, она сидела смирно. Не было смысла радоваться, обычно в это время просто приносят еду, если ее возможно было есть, вкус то все равно не ощущался. Затем двери открылись и она услышала чье-то спокойное дыхание, что пребывало на грани между сбившимся и остановившимся. Пытался скрыть то, что нервничает? — Я принес тебе поесть, — этот приторно любезный голос выводил из себя. — Я не голодна. — Я знаю, но так положено. Это рутина, чтобы все не казалось таким… — Бессмысленным… — слово сорвалось с ее губ, словно что-то обыденное, что-то, что приходилось слышать неоднократно, как и повторять, день за днем, в одно и то же время. — Малия… — Где он? — она словно не слышала или просто не слушала слов, ей хотелось слышать только правильный ответ. — С ним все хорошо, — голос дрогнул, затем на стол поставили металлическую тарелку, от которой несло чем-то полусырым полу вареным. Он говорил это каждый день. Одни и те же слова струились с его губ, когда она задавала ему один и тот же вопрос. Это было какой-то обыденной формальностью, что утешала и успокаивала. Обыденным был и ее ответ. — Врешь, — она стиснула зубы и ткани простыни вновь скрипнули под ее длинными ногтями. — Нет, я не вру, с ним все хорошо. Я сегодня к нему ходил. Он спал. Как, как он допустил это? Как он может так спокойно об это говорить? Как он вообще может спокойно ходить здесь, когда в этом дурдоме твориться чёртово зло. — Значит он жив? — она взглянула на Тео исподлобья, словно угрожала ему расправой, если тот ответит неправдой, или даст неправильный ответ. — Да, Малия, он жив, — Тео медленно вздохнул, словно устал каждый день повторять одно и то же, но он знал, что должен был это повторять, так как каждый день все же не похожий на предыдущий, люди мрут, как сраные мухи, а затем воскресают и превращаются в монстров. Затем, он неуклюже присел перед ней на корточки и потянулся рукой к ее длинным, спутанным волосам, дабы заправить их за ухо, чтобы не мешали. Она не сопротивлялась, она была послушной, себе же дороже. — Я забочусь о том, чтобы к нему кроме меня никто не входил, он в безопасности, — голос Тео звучат успокаивающе, словно он говорил правду, Малия на это надеялась. Но когда его палец зацепил мочу уха, она быстро отдернулась от него и отсела чуть дальше. Тео лишь тяжело вздохнул, в который раз, и тихо продолжил: — А тебе бы не мешало привести себя в порядок, вернуться к прежней жизни. — Даже ночью? — она не унималась, ей нужны были факты, она должна была удостовериться, что все так, как положено, что все безопасно, иначе она с ума сойдет от одиночества, в окно выпрыгнет, или на худой конец, подвяжет петлю под шею и сброситься с лестницы, как это сделал когда-то Глен. Ведь, пока она знает, что где-то здесь, в этом дурдоме, есть кто-то ей дорогой, тот, кого она знает, за кого глотку порвет… даже на небольшом расстоянии в этаж, она не будет одинока. Ведь тогда ей не придется вновь привыкать к одиночеству, есть его, дышать им. — Даже ночью, — тихо пролепетал Тео, будто бы устал от всего этого, особенно от того, что его нагло игнорируют, но все же голос его дрогнул, словно он сам боялся того, что могло ждать ночью, что могло прорваться даже сквозь закрытые двери, — я закрываю дверь на замок. — Ха, — жалкий смешок сорвался с губ и Малия без какого-либо интереса взглянула в окно, сквозь толстые железные прутья, — запираешь двери на замок. Тогда почему бы всем двери на замки ночью не закрывать? Нехватка ключей, замков, или нет желания? — Ты же знаешь, — в голосе парня послышался упрек, когда он вновь выпрямился и посмотрел на Малию сверху вниз, — это против правил. Я не имею права… — Но ради него ты ведь нарушил правила? Не так ли? — она говорила совершенно не с упреком, нет. Если бы могла, то сама бы сутками стояла у той двери, чтобы никто не вошел, не нарушил его покой. Но она не может, она закрыта на замок, так же как и он, только в относительной безопасности. — Ради него ты делаешь все. И не смотри на меня так, словно я Америку открыла. Единственное, что не укладывается в моей голове… почему? Тео молчал. Он все так же удивленно, в легком смятении, смотрел на ее точёный профиль, пока Малия тупо пялилась в окно. Он долго думал, что сказать, как сказать, как преподнести истину, которую усвоил уже очень давно, настолько давно, что она и от него порой даже практически ускользала. В его груди сердце забилось быстрее, дыхание слегка перехватило, Малия это чувствовала, когда прислушивалась к парню. — Потому что он особенный… Даже сквозь образовавшийся за дверью шум она услышала его слова, просто не могла не услышать. И эти слова могли бы прозвучать странно, но не звучали. Давно было понятно, что для Тео он был чем-то особенным, можно было заметить по той чёртовой опеке, что сочилась из каждого слова, движения, вздоха и удара сердца, когда Теодор Рейкен находился рядом с ним или смотрел на него. Как не странно, но для нее он тоже стал особенным, своим в доску, родным, как чертова семья, которую она просрала по собственной вине. За то время, что они втроем пережили, многое произошло. Стайлз умудрился спасти Малию, а Тео их обоих. Но даже если так, она все равно не могла довериться Рейкену стопроцентно. Он, словно хитрый койот, что прятался в чей-то тени и выжидал какого-то нового поворота событий, подходящего момента, чтобы себя показать и что-то доказать окружающим. А вот Стайлз… до сих пор перед глазами все вертелось, когда Малия вспоминала тот день, когда он никого не подпускал ни к ней, ни к себе, как он сам обрабатывал рану и нашептывал что-то тихо-тихо, словно колыбельную… успокаивающую песню. Он говорил, что все будет хорошо, что они выживут, сбегут отсюда, найдут способ сбежать. Он говорил, что не бросит ее, ведь она все, что у него осталось здесь… возможно даже и в целом мире. И она верила ему… Верит до сих пор… слышит его тихий, успокаивающий и немного хриплый шепот. Трудно было сносить тяжёлый взгляд хитрых глаз Рейкена. Он всматривался в нее, словно в интересную картинку с загадкой, словно пытался разгадать чертов секрет, что скрывала Малия, даже если она и сама не догадывалась, что именно могла держать в тайне ото всех. Все же, рядом с ним она не чувствовала себя в безопасности, как-никак, а этот тип все еще оставался чертовым тюремным надзирателем, даже если и был временно на ее стороне. А за пределами палаты обстановка накалялась все больше и больше, кто-то шумел, кричал и даже рычал, словно раненый бульдог, а еще кто-то смеялся… Даже Тео отвлекся на шум. И вот, когда шум было невозможно сносить, оба нервно переглянулись, улавливая в глазах друг-друга странного рода эмоции и догадки, а затем Рейкен мгновенно выбежал из комнаты. Только вот щелчка замочной скважины слышно не было. Первое, что делает зверь, когда чувствует запах, чертов проблеск свободы — рвется наружу, быстро, стремительно, не замечая преград, слепыми глазами не видя света, острыми когтями рвя все на своем пути. И Малия, хоть и не впервые, но сразу же позиционировала себя со зверем, задумываясь о том, чтобы дать волю своему внутреннему монстру и выбраться на волю. Но сейчас что-то ей мешало, что-то удерживало на месте, словно прикованную цепью, скованную каким-то обещанием. Где-то глубоко в подкорках сознания держался стержнем старый запрет, блок, который она поставила в тот самый день, когда потеряла все: мать, младшую сестру и себя. Но старый блок был противоположным нынешнему, ведь тогда ее внутренний монстр освободился, запечатав в мутной темноте своей души человеческую личность. А когда свет в конце ее тёмного туннеля полностью погас, она оказалась здесь, в новом месте, в непривычном ей теле, повзрослевшем, окрепшем. Она помнила, что ее зовут Малия, что она когда-то была человеком, что она когда-то не питалась сырым, живым мясом, не пила из ручья или лужи, не пряталась в тени ночи или глубокой норе. Но это все было так давно, что казалось какой-то выдумкой, неправдой. И вот, ей вновь приходится ходить на двух прямых ногах, держать еду в руках, прежде чем откусить кусок, и говорить внятным, человеческим языком, а не рычать и скалиться. Ей даже пришлось поставить глубоко внутри себя новый блок, дабы теперь личный зверь не вырвался наружу. Но вот в чем фокус… когда тебя, в очередной раз, ограничивают в свободе, помещают в определенные рамки, или же вовсе помещают в чертову клетку, ты вновь начинаешь звереть, инстинкты вновь заполняют каждую клеточку твоего тела, каждый мускул… Малия почувствовала солоноватый привкус на губах от собственной крови и инстинктивно слизала кровь кончиком языка, цепляя острый боковой клык. Пальцы рук разжались и матрас, жалобно пискнув, выскользнул из длинных когей. Она чувствовала странного рода беду, что надвигалась серной пеленой. А звери предпочитают обходить беду стороной. Медленно, на корточках, дабы, не дай Бог, никто не услышал, подойти и приоткрыть двери, чтобы выскользнуть через образовавшуюся щель — единственная цель на следующие несколько минут, а там будет видно. И вот, двери со скрипом приоткрылись и тут же чуть ли не закрылись обратно, когда кто-то во время бега зацепил их локтем. Малия притаилась на несколько секунд, вдыхая и выдыхая, словно готовилась увидеть что-то ужасное за пределами этой комнаты, словно до чертиков боялась того, что ее ждало в просторном мире, а затем вновь попыталась выбраться наружу. Она как раз вовремя вышла, заметив только мелькающие далеко в конце коридора спины бегущих санитаров и медсестер. Черт, а днем это здание выглядело намного уютней, как снаружи, так и внутри. Коридоры не казались такими узкими и длинными, как ночью, а наоборот, были светлыми, просторными, пропускали длинные солнечные лучи сквозь грязные стекла окон. Сейчас не нужно было «сверкать», как говорил по ночам Стайлз. Можно было свободно расхаживать по светлой плитке под ногами, касаться шелушистых стен кончиками пальцев и представлять, что ты дома, у себя дома, если не помнишь каким он должен был быть на самом деле. Но Малия понимала, что ей некогда было думать о чем-то подобном, или сравнивать, ведь чем дальше к выходу она направлялась, чем ближе к главной лестнице была, чем меньше холодных ступеней перед ней оставалось, тем громче становилось голоса и крики где-то впереди. Черт. Входные двери лечебницы были открыты?! Неужели? Не может быть… Малия, сколько себя помнила в этом месте, ни разу не видела, чтобы двери этого замкнутого круга хоть когда-то были открыты. Даже когда появлялись новые «жильцы», уловить тот самый момент не удавалось никому. А сейчас… кто смог? И как это у него получилось? Она неуверенно зависла на последней ступеньке лестницы, обдумывая, не мираж ли это, не иллюзия ли, не бзики ли больного воображения, прежде чем с последних сил сорваться с места к выходу, словно на спасительный свет в конце туннеля, к которому бежала много лет, но все время не успевала. А сегодня у нее опять выпал такой шанс. Сердце громко грохотало в груди, ноги не слушались ее, запутывались во время бега, а перед глазами была лишь полоска яркого света, что пробивалась сквозь щель высокой массивной двери. И вот, когда наступил тот самый момент, когда свет слепил в глаза, вынуждал щуриться, она ловко проскользнула наружу… Большой… просто огроменный двор встретил ее запущенными джунглями растений и цветов, которые тянулись по обе стороны от широкой каменной дороги, что так же тянулась далеко вперед, к горизонту или… нет, к высоким воротам. Малия чувствовала, что задыхается, чувствовала, что свежий, ядовито свежий воздух наполняет легкие, заполняет ее всю и дурманит, кружит голову, пока глаза обжигает яркий солнечный свет. Зелень, деревья, цветы нависали над ей, словно непроходимые чащи леса, и ностальгия ударила в голову сокрушительной силой. Непреодолимо захотелось завыть от счастья, от ощущения свободы. И она бы завыла, закричала, раскинув руки в стороны, но происходящее вокруг ее остановило. Впереди все еще бежали люди в белых одеяниях и кричали, маша руками, словно отгоняя мух или кого-то окрикивая. Пришлось напрячь все силы, чтобы рассмотреть кого же они пытались так усердно догнать и почему больше никто не поступил по ее примеру, почему больше ни один заключенный не попытался выбраться наружу. Далеко впереди, практически у самих ворот кто-то стоял. В серой футболке, прямо расправив свои широкие плечи, сложив свои руки за спиной. Он словно любовался внушительностью решеток перед собой, что ограждали от свободы, спасали от окружающего мира. Его пышная черная шевелюра сверкала на солнце, поглощая весь свет, словно черная дыра. А вокруг него как-то неуверенно суетился еще кто-то и не один, их было трое… нет… пятеро… нет… О боже, да их там было больше десятка. Вот где были остальные пленники, они уже давно толпились у самих ворот, словно ждали, что те вот-вот откроются и выпустят их на свободу. И все бы казалось каким-то правильным, нормальным: сумасшедшие пытаются сбежать, а работники дома для душевно больных всеми силами пытаются их остановить. Но что-то во всей этой ситуации было не так. Санитары, врачи и медсестры не просто бежали за беглецами, они кричали им в след: — Остановитесь, не нужно. Пожалуйста, остановитесь. Это опасно… Для кого опасно? Для окружающего мира? Для людей за пределами этого места? Возможно, наверное, вероятней всего так оно и было бы, если бы этот мир существовал вообще… — Стойте… — сорвалось с губ Малии, когда она вдруг осознала, что слепое желание попасть на свободу затуманило ясный разум, само понимание того, где же все они на самом деле находятся. Ноги сами понесли ее вперед, в след за остальными. Ступни ощущали сочность зеленой травы, горячий жар раскалившихся камней, кожа чувствовала тепло солнечных лучей, но все это было обманом… желанной иллюзией… кошмарно приятным сном… Она бежала вперед, задыхаясь, ноги вновь путались в траве, босые ступни напарывались на острые камни, но Малия не могла остановиться, когда знала, кто там далеко впереди и что он задумал. Если эти двери откроются, если врата выпустят наружу тех, кто скопился в конце двора, то ничего уже не изменить, не вернуть назад. Где-то, в шагах десяти, на горизонте появился Тео, что тоже уже практически выбился из сил, пока пытался догнать убегающих. Его лицо исказилось от ужаса, видимо он не на шутку был напуган и точно знал, что могло случиться в следующие секунду. — Черт, ты же знаешь, что произойдет, если он откроет врата? — захрипел он девушке, когда оба поравнялись во время бега. — Ты же понимаешь… — Догадываюсь, — огрызнулась Малия, не желая продолжать бесполезный разговор, когда все и так понятно, — но он этого не сделает. Не посмеет. И тут, словно Сурма в Судный День, раскатом грома все пространство заполнил жуткий скрежещий звук, словно давно заржавевшую калитку кто-то открыл у самого уха. — Уверена? — вскрикнул Тео и в его взгляде сверкнула неизбежная обреченность, прежде чем он успел прибавить ходу и вырваться далеко вперед. Черт. Да что происходит? Почему она не может бежать так же быстро, как прежде? Почему легкие заполняются жидким пламенем, смолой, что тянет вниз? Почему сейчас она так слаба? Может, потому что правое плечо невыносимо тянет от ноющей боли, что периодически отзывается острыми уколами практически в сам позвоночник. Может, потому что рана не заживает, а она сама медленно гниет заживо, как и те твари, которые по ночам не дают покоя не только обитателям всего второго этажа, но и всей психушки. — Нет, — в глазах ее темнело, воздуха становилось все меньше и меньше, легкие сжимались, — стой. Не нужно! Не открывай. Наконец, ноги окончательно перестали ее слушаться, пошатнулись и Малия рухнула на коленки, на сочную, ядовито-зелёную траву. Но она уже была достаточно близко, чтобы разглядеть всю внушительность приоткрытых стальных ворот, их толстые мудрёно извивающиеся прутья, черный мрак, что просачивался сквозь образовавшуюся щель. Ей достаточно хорошо было видно, как группа людей, поджавши плечи, подходит к самому выходу, как они дышат тем самым пробивающимся и всепожирающим мраком. И вот, первый из них, что стоял в очереди, неуверенный стариган, явно со второго этажа, нервно покосился на лидера их банды, что легко и непринужденно уложил свою руку ему на плечо, сжимая длинными утонченными пальцами. Малия видела, но не слышала, как тот что-то говорил старику, широко и нежно улыбаясь. Но если бы она стояла там, на месте того несчастного сгорбленного человечка, то точно бы услышала эти приглушенные хрипцой слова: — Не бойся, я рядом. Сразу за тобой. Просто не волнуйся и идти, вместе со мной… Старик лишь неуверенно кивнул в ответ, прежде сделать шаг вперед… в всепожирающую черную пустоту. И как только его нога коснулась этой тьмы, тело, словно белоснежный одуванчик, на который кто-то специально подул, разлетелось на мелкие воздушные частицы, что как маленькие светлячки, разлетелись в стороны, прячась от дневного света. Это выглядело настолько красиво и ужасающе одновременно, что хотелось рыдать и смеяться… тоже одновременно. И все окружающие замерли, будто и правда выбирали между первым и вторым. А потом их ступор развеялся, не нарушая тишину, не дав и секунды на передышку, когда следующий из недлинной очереди подошёл к краю. — Какого черта, Стайлз?! — это был голос Тео, Малия могла бы поклясться, что это был голос Тео, ведь именно за этими словами последовали действия со стороны Рейкена, что резко вырвался из толпы зевак, дабы нарушить эту странную процессию. — Остановись, черт возьми! — кричал он, пробираясь через толпу людей в белом, поближе к тем самым обреченным пациентам. Но Стайлз, черт его возьми, не слушал никого. Он вновь возложил свою руку на плечо следующего смертника и начал медленно что-то нашептывать ему на ухо. Это точно был Стайлз? Ведь не может быть, чтобы он на такое пошёл бы, решился на такой ужасный поступок. Это не может быть Стайлз, только не он.  — Стайлз… — тихо всхлипнула Малия, собираясь с силами, дабы подняться. — Стайлз… Но он ее не слышал. Только Тэо обернулся назад, всматриваясь в лицо девушки напуганными глазами через всю толпу таких же ошарашенных, как и он сам. В его взгляде читалось только одно: «Это конец. Всему конец…» Если бы Малия понимала хоть десятую часть из того, что вообще здесь происходило, что это за место и зачем она здесь, то в ее глазах читалось бы то же самое. Но она не понимала, не совсем понимала, даже не старалась, она просто жила, жила, как могла и пыталась наслаждаться, даже если наслаждаться тут нечем. Только одно она понимала точно — это нужно остановить. Что-то ей подсказывало, что те, кто выходил за пределы этого небольшого мирка, исчезали навсегда, отовсюду, везде. И если Стайлз последует за остальными, она тоже его больше никогда не увидит. Не то чтобы в ногах появилась невиданная прежде сила, не то чтобы сила появилась вообще, но Малия попыталась подняться на ноги и у нее это получилось, хоть и не так грациозно, как раньше. Она сделала первый шаг на встречу Тео, что ждал ее за преградой из людей, словно на той стороне реки, которую ей не переплыть, даже если попытаться, а она пыталась. И все это время она кричала, звала Стайлза, но безполезно, он просто делал свое дело, подталкивал вперед несчастных людишек и нашептывал им на ухо, словно сам Сатана, зовущий за собой в преисподнюю, а глаза его были пустыми, ничего не отображающими, словно у мертвой куклы. Но Малия уперто пыталась не обращать на это внимание, она уверенно смотрела в глаза Тео, пока тот будто бы взглядом своим протягивал ей руки навстречу. Но почему же он стоит на месте? Почему ничего не делает? — Останови его! — закричала она, расталкивая встречающихся на пути зевак. — Останови его, не стой на месте! Но Рейкен не сдвинулся с места. Он лишь осмотрелся назад, через плечо, где, в шагах десяти от него стоял Сталйз и давил всех к земле совей черной аурой, но сам не сдвинулся с места. Теперь его взгляд говорил лишь об одном: «Стой на месте, не иди сюда…» — Да пошёл ты, — зарычала Малия, все сильнее и сильнее отталкиваясь от стоящих на месте людишек. И почему их так много на пути, черт возьми? Как в страшном сне, когда бежишь и никак не можешь добраться до желаемого. И тут, совершенно неожиданно, ее практически сшибло напором ветра от куда-то со стороны, словно мимо ее промчалась ракета, раскидывая в стороны бесполезных зевак в белом. Малия чуть ли не потеряла равновесие, чуть ли не рухнула на землю, под ноги остальным, но все же устояла. Она, собрав все силы в кулак, растолкала остатки народа и вырвалась вперед, поровнявшись с Рейкеном. Теперь было понятно, почему все стояли словно вкопанные и пялились вперед, как будто бы НЛО увидели. Тео бы давно уже остановил Стайлза и весь этот кошмар из испаряющимися, словно летящие паутинки на ветру, людьми. Он бы давно уже привел того в чувство, ведь Стайлз точно не в себе, его кто-то загипнотизировал, может даже сам Валок, иначе бы он никогда не сделал подобного, не убил бы, даже мухи бы не обидел. Вот только проблема в том, что сейчас самого Тео, да и Малию тоже, сверлили насквозь большущие выпуклые, словно лампочки, глазища дюжины чудищ, что еще недавно рвали по ночам на лохмотья несчастных стариков на втором этаже. А сейчас они образовали большой круг вокруг Стайлза и его «прихожан», не подпуская к ним и на пушечный выстрел. Сменили место дислокации? Изменили место работы? — Какого черта? — слетело со вдохом, когда Малия наконец поняла весь пиздец данной ситуации. — Как он это смог? Как… — Тео пытался подобрать нужные слова, но на уме у него были те же самые слова: «Какого черта…» — Стайлз, — Малия отмахнулась ото всех, она все еще не могла поверить в происходящее. Наверняка это сон, чертов сон. — Стайлз остановись… Стайлз!.. В глазах вновь все потемнело, когда последний из небольшой группы коснулся кончиками пальцев руки той самой, выступающей из приоткрытых врат тьмы, когда от него остались лишь блики, напоминающие блеклых светлячков, что разлетались в разные стороны. Теперь Стайлз остался один, кроме него в кругу, образовавшемся тварями, обвешанными кровавыми лохмотьями из одежды и кожи, с прогнившими до кости телами, больше никого не осталось. И если интуиция не подводила, то сейчас все увидят последние блики светлячков, что гаснут на свету. Только в этот момент к девушке вернулся слух, будто бы она, наконец, осознала, что вокруг кричали все, не только она сама, не только напуганный Тео. Каждый из собравшихся в толпе за кругом горланили, рыдали, рвали волосы на голове, словно из-за этого всего им самим не сносить головы, словно только что видели, как их родных и близких приставили к стенке и расстреляли, как бумажные мишени. Вокруг царил полнейший хаос, что заполнял все пространство пышной поляны. Люди огрызались на тварей, а твари огрызали в ответ, сдерживая себя, дабы не наброситься на свежее, все еще живое мясо. И как она раньше не заметила всей этой жизни, что струилась вокруг нее в последние несколько минут? Почему все казались какими-то нечетким до этого момента? Почему вдруг все встало на свои места именно сейчас, почему реальность вернулась так быстро? Неужели, потому что, наконец-таки, умерла та самая надежда, что держится обычно до последнего, выдерживает, сносит все на себе. Не может быть… только не это… — Стайлз, — Малия взмолилась вновь, чувствуя, что вновь вот-вот упадет на землю, — прошу тебя, не нужно. Остановись. Не покидай. Ты обещал… Он обещал быть рядом, всегда… Но ее мольбы так и не были услышаны. Возможно потому перед глазами все вновь поплыло. И почему, черт подери, время вдруг вновь так сильно замедлилось, растягиваясь, словно тягучая смола? Почему лица окружающих застыли, словно каменные? Почему никто не двигался, а мир вдруг погрузился на самое дно, под толщу тяжелой мутной воды? Почему Малия не могла справится с накатывающей апатией, даже когда пыталась сделать шаг вперед, в объятья уродливых стражей? Чем ближе неизбежность, тем длиннее последние секунды, тем невыносимей дышать, тем тяжелее стоять под душным осенним солнцем… или оно было летним… или зимним… реальность путалась… зеленая трава сменялась снежными сугробами, солнечные лучи уступали место пышному снегопаду, было не жарко и не холодно… Реальность искажалась, а рука Стайлза тянулась к густому мраку в конце их маленького мирка. — Стайлз! Что это было? Очередной раскат грома? Комета рухнула с неба… или заревел гиганский Гризли? От куда этот голос? Было трудно понять, но все вдруг встало на свои места. Время опять влилось в прежнее русло, трава под ногами вновь вплеталась в пальцы, все оживилось, выныривая из дна морского. Но вот сама атмосфера вокруг, словно засасывающий все вакуум, погрузилась в тишину. Все замерли, не дыша и не моргая. — Стайлз! — очередной звериный рык разорвал тишину, словно набатом молнии. Малия сфокусировала свой взгляд на источнике крика. Впереди, раскидав немочных и голодных тварей, что сразу же покатились по траве, как гнилые плоды, сорвавшиеся с дерева, стоял никто инной, как Дерек Хейл, черти бы его на мелкие кусочки разодрали. Он глубоко и шумно дышал, его грудная клетка яростно вздымалась, ноги намертво приросли к земле, а руки он слегка раскинул в стороны, словно готовился принять на себя весь удар какой-то невидимой силы. Малия и Тео хотели крикнуть: «Поздно… он тебя не услышит… не захочет…», но осеклись, когда быстро перевели свой взгляд в другую сторону. Стайлз стоял неподвижно. Его рука все еще стремилась к пустоте, но теперь неуверенно дрожала. Его спина вдруг напряглась, плечи поникли, а голова повисла вниз, словно жизнь покинула это тело. Твари, что до этого сжимались в тесный круг, раскинув клешни в стороны, дабы образовать нерушимую цепь, теперь нервно переглядывались между собой, тихо фыркая. Что-то сломалось в их строю, будто наваждение, окутавшее их прежде, спало и теперь они пытаются понять, что же здесь делают. — Стайлз, стой… попробуй сделать хоть шаг и я перегрызу тебе глотку, — голос Дерека дрогнул, стал мягче, будто он вот-вот начнет его умолять, как это делала прежде Малия. От куда он, черт возьми, взялся? Зачем это ему? Для чего он это делает и как смог остановить этот кошмар? В голове девушки никак не могли уложиться эти вопросы, никак не находились ответы. Но разве это важно? Сейчас, в данный момент, важно только то, что он смог что-то сделать, а по лицу Тео было понятно, теперь все должны будут благодарить этого ублюдка. И Стайлз таки не сдвинулся с места. Только голова его слегка качнулась на бок, а взгляд темных, пустых карих глаз устремился через плечо, далеко назад, к скопившейся вокруг толпе. И он улыбался, дико так улыбался, словно марионетка, которой нарисовали дежурную улыбку или натягивали уголки губ вверх со всей силы. Белоснежные зубы сверкали на солнце, а глаза наоборот, поглощали весь свет. И он просто смотрел, на толпу, мимо внушительной фигуры Дерека, будто искал очередную жертву, дабы толкнуть в пропасть. — Как же все-таки интересно... — сладковато-шелестящая хрипца разлилась ужасающей песней по ветру, словно сухие листья, а затем тело Стайлза рухнуло камнем вниз. И тогда игра началась. Все живые и «не живые» вдруг сорвались с цепей, как степные волки, бросаясь вперед, друг на друга. Все смешалось в одночасье… изголодавшиеся твари рвали на куски своими массивными челюстями все, что попадалось под руки, а попадались им те самые санитары, доктора и медсестры, которые еще недавно отсиживались в комнатах, когда по ночам намечалась подобная мясорубка. Впервые Малия была рада тому, что видит. Может, это и жестоко, может… она ведет себя жестоко, что никому из них не помогает, но она не чувствует в происходящем своей вины. Это должно было когда-то случиться, кто-то должен был что-то поменять, дать этим ублюдкам прочувствовать на себе всю боль от укусов, от ощущения безысходности и обреченности. Единственное, что не справедливо, то это то, что этим кем-то оказался именно Стайлз. Почему именно он должен был что-то кому-то доказывать и менять? Посему именно он должен был, в последствии, принять весь удар осуждений и негодования на себя? Ведь что теперь его самого ждет, когда эта кровавая бойня закончится? А тем временем зелёная трава окрасилась алым цветом, повсюду валялись ошметки человеческих тел, или же уродливых останков тварей, что еще дергались, как желейные. Когда-то перепуганные и доброжелательные лица людей сменились на кровожадные гримасы существ, что пытаются до последнего отстоять свое право на выживание. Даже, порой, трудно было понять, кто в этой толпе безжалостные твари, а кто беспомощные люди… И странней всего то, что Малию эта бойня никак не касалась, в буквальном смысле. Даже сложилось такое ощущение, что она была ограждена ото всего происходящего специальным вакуумом. Будто бы вся так кровь и чужие мозги, просто отпружинивали от ее невидимого кокона, пока сама девушка быстро направлялась вперед, тем самым к вратам. Жаль, но она опоздала… В пышной густой траве, облокотившись спиной об широкое плече Дерека Хейла, лежал Стайлз, тот самый Стайлз, которого она знала, которому верила… которого… И он смотрела на Дерека такими наивными, такими счастливыми, наполненными слезами глазами, что становилось тошно и ненавистно просто стоять и дышать рядом. — Ты вернулся… — тихо, преодолевая накатившую боль в горле, прошептал он. — Да, — ответил Хейл, как всегда, до невозможности хмуря свои брови, словно маньяк убийца. — Вот козел… — на губах Стайлза блеснула вымученная улыбка, глаза его медленно закрылись, а ресницы задрожали, словно он мгновенно погрузился в беспокойный сон. Дерек еще несколько секунд ошарашенно пялился на бледное лицо Стайлза, прежде чем посмотреть на стоящую рядом Малию с легким беспокойством в глазах: — Что здесь произошло? — Это я у тебя спросить хотел… Малия вздрогнула, когда почувствовала рядом присутствие живучего Рейкена, что спокойно стряхивал с себя остатки явно убитой им самим твари. И от куда у него сил столько? Об этом стоит подумать на досуге. Но не сейчас. — Где тебя черти носили, Хейл? — не сразу, но вернув себе самообладание, Малия уничтожающе взглянула на Дерека. — Я был дома… — потеряно ответил тот, торопливо сгребая с земли тело Стайлза, что словно вода растекался у него на руках. — Ошибаешься, — все еще в попытках отдышаться, пробормотал Тео, — теперь это твой чертов дом. И если в следующий раз ты исчезнешь, мы будем считать тебя мертвым. Понятно? — А я разве еще не умер? — густая бровь Хейла медленно приподнялась, то ли в возмущении, то ли в отвращении, было трудно понять, как и, в принципе, всегда… Тео хотел было что-то сказать, как-то ответить, но запнулся, так и остпвшись на месте с открытым ртом. И, а этот самый момент, когда вме уловили этот странный оттенок какого-то намека, глубоко в груди Малии вдруг родилась назойливая муха паники, что уже начинала жалить внутренности. Что-то в немом ответе Рейкена насторожило, верить в происходящее и услышанное не хотелось, догадываться в чем дело — тем более. Но паника возрастала… Но никто из остальных на это внимания не обратил. А ей осталось только послушно плестись сзади, следуя за Хейлом обратно в Дом Эха.