Пустышка

— Пропадать?.. Он протух?! Мадара запустил в Сенджу пустую бутылку — та отскочила от его лба с характерным стуком керамики о дерево. — Сам ты протух, Алкорама несчастный! — злобно шикнул на него Мадара. — По запаху чувствуется! А вот Изуна… Изуна исчезает после полудня… — Как фея?! — Я тебя сейчас лично на сашими порублю. На лице Мадары отобразилась уже та стадия раздражения, когда можно было запросто погибнуть лишь от одного его выдоха. Но Хаширама мужественно держался, ибо у самого дыхание было небезопасное. Поэтому напряжение быстро улетучилось, растворившись в алкогольных парах. — Так ты слушай! Ходит весёлый такой, энергичный, улыбается много. Понимаешь, я за него, вроде бы, и рад… — тут же продолжил Учиха свои откровения, как ни в чём не бывало (потому что невтерпёж, так у него всё это накипело). — Но потом он просто берёт и — шик! Хаширама удивлённо качнулся, чуть не свалившись со стула, но вовремя удержавшись, правда, за столешницу. — И убегает… — замогильно прошептал Мадара, мистически разводя руками. — А возвращается лишь к заходу солнца, какой-то… непонятный. Окрылённый, я бы даже сказал… Сенджу вдруг пьяно засмеялся, иногда прерываясь на икоту. — Чего ты ржёшь?! — с подозрением рявкнул на него Учиха. — Ля-мур… — мурлыкнул Хаширама. — Сколько лет твоему отото?.. — Восемнадцать, — мечтательно протянул Мадара, подперев щёку ладонью. — Восемнадцать… — вторил ему Хаширама не менее мечтательно, кажется, окунувшись в мощную ностальгию. — Какой прекрасный ик!.. возраст... Да и диагноз очевидный… — Хаширама, не томи! — Мадара схватился за сердце. — Это опасно? Он выживет? Это лечится?! — Не знаю. Возможно. Зачем? — поочерёдно ответил тот, отпив уже из горла. — Просто твой отото… взрсл! — Взорвался?! — чуть не умер на месте лидер Учиха Ичизоку, так и не оплатив счёт. — Взрослый мальчик!.. — с горем пополам осилил фразу Сенджу. — Что это значит, Хаширама?! — голова Хаширамы чуть не укатилась под стол, оторвавшись, так остервенело Мадара затряс его за плечи. — Говори! Говори быстро! — Ты что, тупой?.. — не совсем тактично выдал Хаширама, когда сумел наконец-таки собрать глаза к переносице. — По девочкам он пошёл. По девочкам!.. Мадара сначала посмотрел на него крайне скептически. А потом от души закатил глаза. — Изуна-то? — с иронией выдал он. — Исключено. — Чего это?.. Учиха как-то долго мялся перед тем, как сказать. — Ну не мог он пойти по девочкам, Хаши. Ну не его это… — Мадара растерянно взлохматил пятернёй свою и без того лохматую голову. — Понимаешь, он сам, как… Учиха многозначительно повертел в воздухе руками, очертив явный грушевидный силуэт. — М… гунбаеобразный! — щёлкнул пальцами Хаширама, уже приготовившись играть в шарады на деньги. В него полетела ещё одна бутылка, и Хаширама сокрушённо выдохнул — с азартными играми опять ни черта не задалось. — Женственный он, Хаширама. Женственный… — пояснил Учиха так, будто сообщал свою самую сокровенную тайну. — И ранимый очень. Природу любит. Людей. Ты хоть представляешь, каково ему от наших разборок?! — выдал он с упрёком, скорее всего, упрекнув при этом только себя. — Но не жалуется, потому что воспитанный. Мягкий. Внимательный. Да и стеснительный, что жуть — вечно к реке вместо общественных бань бегает. А готовит-то как, ммм!.. — на несколько секунд Мадара мечтательно расплылся по столу, явно что-то вспомнив. — Мне б такую жену… — задумчиво проблеял Хаширама, кажется, выуживая из рассказа Мадары лишь отдельные фразы. Мадара проигнорировал это, видимо, уже полностью осознав, что друг давно утопил все свои немногочисленные остатки мозга в выпивке. — Отото, конечно, и под страхом смерти не признается. Но я-то вижу!.. — чистосердечно поделился Мадара с ним своими глубокими переживаниями. — Вижу, что рука ему твёрдая нужна, поддержка, защита!.. Мужик, одним словом, — последние слова явственно дались ему с огромным трудом, даже голос немного сорвался. — Я-то со своими соклановцами-мозгоедами вряд ли долго проживу, не вечный ведь! А с Изуной что?.. Зачахнет он… Хаширама методично жевал, сонно вслушиваясь в слова накама и немного покачиваясь на лёгком ветру. — Так у него ж Мангекью… и чакры почти, как у тебя… — Это не важно! Не важно! — нервно возразил Мадара, вскинув ладони. — А кто его на путь истинный направлять-то будет, м?! А вдруг он прогнётся под проклятие ненависти моего клана в один прекрасный день?! — Ну… судя по твоим словам, скорее, проклятие ненависти прогнётся под него… — поспорил Хаширама. Мадара лишь махнул рукой. — Как знать. Как знать, Хаширама, — он опечаленно уткнулся носом в чёрную перчатку. — Вот, несколько дней назад прибежал домой — весь подол юкаты в кровище, пояс порван, а сам ну так светится, ну так прямо... сверкает! Что это было — непонятно! — А сам-то он что сказал?.. — уже явно заинтересовался Сенджу. — На зайца, сказал, охотился. Ну, я же сразу глаза врубил, к катане потянулся, мол, ты кто такой, рассеивай давай своё хэнге-но-джуцу, и вообще — что ты сделал с моим отото?! — саке, ударив в голову, явно развязало Мадаре язык. — Потому что не мог настоящий Изуна только забавы ради кого-то убить. Особенно кого-то пушистого, зуб даю!.. — А, так вот почему Тобирама свою меховушку постоянно пристё!.. Мадара окатил его убийственным взглядом. — Молчу-молчу, — тут же поправился Хаширама, поспешив заткнуть себе рот едой, чтобы ещё чего-нибудь ненароком не ляпнуть. — Так вот. Он меня тут же в кресло усадил, плед принёс, лоб губками проверил, чая заварил… — самозабвенно продолжил Мадара. — Я-то неврастеник, сам знаешь. Сижу, переживаю, давление подскочило… А Изуна вдруг возьми да скажи, что заяц этот, мол, поранился. А кровь на одежде, потому что он ему лапку перевязывал. Блин, и смотрит ещё так… игриво, что ли? А я сижу и недоумеваю: он правду говорит или мозги мне дурит? — Хм… Хаширама крайне задумчиво потёр подбородок, вознеся к потолку глубокий невидящий взгляд. В памяти почему-то всплыл недавний инцидент, когда Тобирама вошёл в двери какой-то нелепой пружинящей походкой, раскидал свою обувь и торжественно вручил ему рыбу фугу, дико перепугав. А перепугался Хаширама из-за того, что заметил — уж не её ли шипом порезался отото, у которого на запястье была тугая окровавленная повязка? Но тот только бросил, дескать, ани-чан, лицо попроще — это я на тренировке. «Да, так оно всё и было…» — мысленно изрёк Хаширама. Но ничего не заподозрил, поскольку был в зюзю.

***

Тобирама был настолько вдохновлённым и радостным, что даже немного злился на себя за такой постыдный эмоциональный всплеск. Шёл он чуть ли не вприпрыжку, сильно ускорив шаг, чтобы скорее добраться до знакомого подлеска — туда, где обширно разливалась река, и где они с Изуной ежедневно встречались, сделав эти встречи тайной для всего остального мира. Они виделись так совсем немного, даже недели ещё не прошло. Но Сенджу почему-то чувствовал, будто за эти мимолётные дни узнал Учиху намного больше и глубже, чем за все те долгие минувшие года. Он словно заново с ним познакомился, словно заговорил с тем Изуной, который был открытым, искренним — настоящим. А тот, с кем Тобирама сражался ранее, теперь казался лишь неприятным туманным видением, в котором Сенджу, увы, не смог ничего разглядеть. В жизни его так не тянуло к чему-то. А если выражаться конкретнее — к кому-то. «Чёрт!.. — смачно выругался разум Тобирамы, пока его сердце было абсолютно довольно ситуацией. — Я чувствую себя недалёким окрылённым придурком. И почему мне это так нравится?..» Он шёл, не замечая ничего вокруг — в сознании мелькали лишь тёмные глаза, что ярко искрились солнечными бликами и волшебным внутренним светом, шёлк волос, мимолётные касания рук, наполненные невысказанной лаской и какой-то забавной трогательной робостью… Но всё же — как огромен и прекрасен мир!.. Как ярко светит солнце, как пахнет сенокос, как славно голубеет поднебесье и жужжат пьяные от нектара шмели. И почему этого не было раньше, откуда оно всё взялось?.. Тобирама не знал. Да и не задумывался шибко, пожмурившись от лучей, словно сытый кот. На секунду ему даже показалось, будто Изуна в первую встречу как-то сумел погрузить его в своё гендзюцу, не рассеявшееся до сих пор — в какую-то томительную, невозможно сладкую иллюзию, что накрепко привязала Тобираму к Учихе и жестоко лишила хладнокровия. Тобирама лишь усмехнулся собственным мыслям, прекрасно зная — глупости всё это. Он добровольно отдался собственному желанию и пошёл у него на поводу. «А почему бы и нет?..» — сказало внутри что-то светлое и легкомысленное. Ведь Изуна, будто бы чувствуя без объяснений, благосклонно принял его холодную, колкую и часто неприятную натуру. И даже сам пошёл навстречу, смело проявив инициативу. Ох, Тобирама даже не надеялся на это!.. Он даже мечтать о подобном не смел!.. Сенджу, по правде говоря, сначала думал, что у него помутился рассудок. Ну, или же прицепилась какая-то гнусная неизвестная болячка, у которой в симптомах числилась душевная пустота с извечной тревогой. Однако, стоило ему только заговорить с Изуной, как всё тут же само прошло, тут же само всё вылечилось. «Надо же, вот это задачка, — мельком подумал он со странной беспечностью, как-то по-ребячески перепрыгнув ручей. — Яд и противоядие в одном флаконе. Даже в моей лаборатории вряд ли подобное найдётся…» Тобирама уже не отворачивался от реальности, закрывая глаза на собственные чувства. Он влюбился. Он на самом деле влюбился. И понял, до этого не влюблявшийся ни разу по-настоящему, что это чувство и вправду существует, оно — не выдумка, не миф, не фольклор. Просто любовь очень сложно объяснить. Это практически невозможно сделать с помощью фраз. Она непонятна тем, кто ранее её не испытывал. И, наверное, даже чем-то похожа на солнечный свет, который никак, сколько ни старайся, нельзя поймать в ладонь, рассмотреть его частицу. Как и выжить без него тоже нельзя. Тобирама раньше думал — это всё химия. Это — голая биологическая задумка, построенная на инстинктах. Но недавно вдруг выяснилось — он ошибался. Очень глубоко ошибался. Что любовь на самом деле собой являет: волшебство ли, какая-то потусторонняя сила, проявление души или же воля самого Бога — он даже не представлял и не мог точно сказать. Просто внезапно Тобирама понял: именно она запускает все процессы, отравляет нейролептиками кровь, сталкивает молекулы друг с другом и мешает все мысли в голове в абсолютно непонятную кашу. А потом, секундой позже, приводит в томительное и сладкое состояние блаженства. Тогда кажется, будто и небо по плечу! Можно крушить горы голыми руками, поворачивать реки вспять, даже не сложив печатей ин. И любовь не была последствием этого. Она являлась причиной. Когда Сенджу это осознал и принял, то весь мир, который однажды за один миг сломал себя и Тобираму, добродушно исцелил его, празднично вспыхнув затем слепящими яркими красками. Ах, Изуна… Что же ты сделал с ним? Теперь Тобирама почти не спит по ночам, ест торопливо и живёт в постоянном тягучем ожидании. Его глаза блестят, голос стал живее, и Хаширама даже пару раз просил дыхнуть, тут же приготовившись отругать за то, что Тобирама выпивал… без него. Но потом, правда, расстроенно кривился — младший был трезв, как стёклышко, пусть и вёл себя очень уж подозрительно. Тобирама даже смеялся на это. Он и вправду искренне смеялся — боже, как же давно он этого не делал!.. Поздний вечер, ночь, утро и день — Тобирама словно жил второпях, двигаясь как-то суетливо и поглядывая на часы намного чаще, чем требовалось. Он считал минуты до того момента, когда сможет вновь убежать с территории клана туда, где было лучше всего на свете. Там река, там желанное спокойствие, там не звенят клинки и не погибают люди… там Изуна. Час от полудня до заката — это их время. Их личный отрезок истории, где они могут по-настоящему жить: говорить обо всём и ни о чём, улыбаться друг другу, спокойно ловить рыбу в Накано, не помня ненависти, чужих смертей и своих фамилий. Тобирама не высказывает свою ласку, не показывает своей любви. Он даже почти смирился с тем, что эти чувства вряд ли когда-нибудь станут взаимны. Изуна — теперь его друг. Изуна дарит ему свой смех, свои нечаянные прикосновения, даже не подозревая, насколько драгоценны они для Тобирамы. Пусть он не может поцеловать, обнять крепче и дольше, как хочется, пусть… Ему достаточно лишь того, что Изуна расслабленно сидит рядом с ним и опять без умолку болтает о чём-то неважном, улыбаясь, как ангел. Тобирама в эти моменты медленно умирает, переполненный нежностью, совсем, правда, не подавая виду — лишь сдержано кивнёт и ответит односложной короткой фразой. У них есть целый мир. Целый мир: и поля из одуванчиков, похожие от белого пуха на задремавшие облака, и бамбуковые рощи, и далёкое чистое небо, и солнце, и пение птиц — этот огромный неизведанный мир только для них двоих. Хоть Сенджу и готов отдать его, не раздумывая, — взамен на одно лишь мгновение, когда ему будет позволено глубже вдохнуть запах тёмных волос и прикоснуться губами к утончённой и хрупкой шее, признавшись шёпотом в собственных чувствах… А потом, когда Тобирама машет Изуне на прощание рукой, пока тот полностью не исчезнет в тенях леса, становится так обидно и грустно. В груди так неприятно жжёт — дома минуты тянутся лениво, неохотно, как смола. А здесь, в этом подобии рая, время течёт настолько стремительно и неостановимо, что несколько часов кажутся не дольше вспышки от бенгальского огня. Несправедливо, очень несправедливо… Стая диких уток, разомлевших на воде, вздрогнула от резкого звука шагов и отхлынула, зашумев, к противоположному берегу. Тобирама пришёл намного раньше того времени, о котором они с Изуной договаривались в прошлый раз. Почему? Он знал, почему (пусть и было немного стыдно за такую пустяковую причину). Сенджу просто устал маяться дома от скуки, быта и того невыносимого желания вновь оказаться в этом светлом месте, где, казалось, уже каждый камень и каждая травинка хранила в себе благословенную память об их совместных золотых моментах. Вот и прибежал, пока брат считал ворон где-то на хуторе, усердно делая вид, будто слушает доклад от завхоза. Тобирама скинул на землю походную сумку, обыденно приготовил снасти, облокотился о покатый, приятно нагретый солнцем валун, присев на траву. Ждать придётся долго — наверное, около полутора часа, если не дольше. Тобирама, задумавшись об этом, глубоко окунулся в свои мысли. Возможно, у него даже получится задремать. Как-никак, ночью отчего-то плохо спалось. Тобирама сам не знал: видимо, помешали звёзды и далёкая луна, такие необычно яркие, красивые, светлые… «О, Ками...» Он прожил на свете уже двадцать долгих лет, и только сейчас заметил, насколько же хороша и быстротечна жизнь… Но тут, прервав фрустрацию, его внезапно окликнул звонкий и бархатный голос — не прошло и пяти минут. — Привет! — донеслось сверху радостно. — Ты так рано сегодня пришёл!.. Тобирама запрокинул голову. Изуна каким-то образом умудрился полностью скрыть свою чакру даже от такого опытного сенсора, как младший Сенджу. И сейчас преспокойно сидел на камне, игриво глядел на Тобираму с высоты, ненароком прикрыв своим телом солнце, и от этого словно излучающий свет. — Ты тоже, — спокойно поднял брови Тобирама, на миг позволив себе излишество. И в его улыбке промелькнуло немного больше нежности, чем обычно.