Ванильная смерть

За окном устало дышал закат. — Пошли на убийство… — Люси улыбнулась вежливо, постаралась отмахнуться от жуткой мысли, скользнувшей под кожу: этот мужчина мог бы. — Это метафора? Джагхед улыбнулся обаятельно, но морщинки вокруг глаз выдали снисхождение. К молодой, неиспорченной душе. Перекинул ногу на ногу в кресле, сложил руки в замок на животе. Крепкие, мужественные руки, — зачем-то отметила про себя Люси. — Весь период, о котором написан мой первый роман — одна большая метафора. Искорка проскочила в темных глазах Джагхеда Джонса Третьего, упорхнула в седину на висках и растворилась вместе с выдохом мужчины. Сердце Люси забилось быстрее, но ей всегда говорили, что у нее талант раскрывать людей, поэтому она втянулась в игру. Выиграла таким образом или проиграла, должно было показать время. — Кажется, в этом ответе кроется двойственность, которую нужно оставить, как есть. — Будто сообщница по секрету, понимающе кивнула она. Сдержалась, чтобы удивленно не вскинуть брови, когда мужчина, звезда, рассмеялся грудным, подернутым ленивой хрипотцой, смехом. — Скажите, Джагхед, — Люси захотелось поиграть в провокацию. План интервью давно полетел к черту, рядом с таким, как он правила на работали. — В вашем романе есть персонаж-призрак. — затронула Люси нарочно спорную тему. — Вы про него не рассказываете ничего, но весь текст при этом говорите только о нем. — Джагхед ждал, пока Люси не закончит мысль. Это льстило и настораживало одновременно. Люди, не боявшиеся пауз, пугали. В них была заключена какая-то особая сила. — Фанаты целые сайты с теориями собирают, кто бы это мог быть. — Люси тоже перекинула ногу на ногу. Пыталась впитать в себя каждую улыбку мужчины, величины, каждый выдох и слово. Чтобы потом пересказать подругам и легендой стать до конца своих дней. — Не буду озвучивать имена претенденток, однако все уверены, что это женщина. — Скромная, чуть лукавая улыбка растянула ее губы. — Это вы можете подтвердить? Это э-э… — Соглашусь, не будем называть имен. — Люси выиграла, Джонсу стало неудобно. Он подался вперед. У нее не было желания его растоптать, но хотелось хоть на секунду легенде, — легенде не только со слов подруг, — на равных посмотреть в глаза. Потому что несмотря на его обходительность и профессиональную включенность, не покидало чувство, что до мужчины не дотянуться никогда. Не только ей. Он принадлежал чему-то большему. Или кому-то. — Все, что я могу сказать — это особенный человек. — Мягко кивнул Джагхед и взял себя в руки. Не взял даже — бережно положил, с кошачьей грацией облокотившись на спинку кресла. — Самый особенный в моей жизни. Который запретил про него писать. — Улыбка непонятая, призрачная, тронула, — красивые, черт возьми, даже слишком, — губы мужчины. — Можете представить мою боль? — С ироничной грустью усмехнулся он. — Единственный, про кого писать хочется, наложил вето на свой образ в моих книгах. — Джагхед посмотрел на Люси внимательно, так, что ей судорожно пришлось вспоминать, как она спокойно дышала до этого. Затем взглядом отпустил. Люси выдохнула. — Поэтому я пишу про призраков. Личная, неуместная ревность кольнула грудь. Конечно, это была женщина. Только чем можно заслужить такое отношение? Поклонение, практически… служение? Честь быть оставленной на страницах десятков книг с помощью самых искусных слов, достойных Пулитцера. Что… что им вместе пришлось пережить? — Ваши четыре брака тоже этому призраку обязаны? Вопрос колючий, неприятный, был оставлен в заметках на удобный случай самим редактором, но Люси задала вопрос искренне, не оглядываясь на блокнот. Хотелось узнать, что стоит за разводами с такими женщинами, которых выбирал Джагхед Джонс Третий. Актрис мирового класса, поэтесс, общественных деятелей, ученых с Нобелем за спиной. Даже знаменитости — люди, Люси это понимала. И расходятся по тем же причинам, что и владельцы ресторанчика, в который она так любила раньше ходить и который после расхода владельцев переехал. Они готовили восхитительную пахлаву, фисташковую, с шариком мороженного… Только казалось, Джагхед Джонс другой. Он не был похож на голливудских актеров, он был… чем-то большим. Со всеми женами остался в дружеских отношениях, сплетни о размолвках ни в одном из браков не просачивались, несмотря на публичность мужчины, он просто с ними… расходился. Популярная сплетня о том, что причина в секретном пункте брачного договора, в ком-то теперь, рядом с ним, не казалась такой абсурдной. — Отдавая дань терпению и любви всем моим прошлым связям, скажу, что этому призраку я обязан всем. — Джагхед ответил с мягким достоинством, вовсе не счел вопрос неудобным. Произнес слова с преданностью короля. Своей… королеве? Кому? — Хорошо, простите, не буду напирать. — Люси дала заднюю, понимая, что ходит по тонкому льду. Улыбнулась. — Вы с этим призраком до сих пор общаетесь? — вопрос все еще по теме, но наивный, был задан с напускным легкомыслием, пока Люси коршуном на самом деле следила за каждой реакцией мужчины. Через панорамные окна в апартаменты проникал свет закатного солнца, тучи сгущались, ночь готовилась к променаду. Люси казалось, она в этом кресле, рядом с этим мужчиной, провела вечность, не меньше. Может, полторы. Джагхед кивнул… с любовью. С такой, к которой даже ревновать было стыдно. Ясной, сильной, прошедшей с ним всю жизнь. — Он не покидает мою жизнь. — Взгляд мужчины скользнул за стекло, за горизонт и дальше на тысячи километров. — Но последний раз мы виделись семь лет назад. — Игривая улыбка дернула Джагхеда за уголок губ и отпустила. — Это все-таки призрак. Люси пообещала себе, что это будет последний вопрос на тему. С другой стороны, с новым заходом, но все же… — В ваших книгах также много музыки. — Деловито перехватила она в руке ручку, о которой забыла давным-давно. — Вдохновением послужил человек, о котором все думают? — Люси в ожидании приоткрыла губы. — Композитор… — Призраки, особенно, когда живешь долгую и насыщенную жизнь, проникают в каждый ее аспект. — Джагхед тонко уловил паузу и ее не отпустил: влез, расположился в ней по-хозяйски, улыбнулся по-доброму, но с легким предупреждением. Люси сглотнула сладкую от жвачки слюну. Она была словно опрокинула. — И любой момент, даже этот, через секунду становится воспоминанием. — Джагхед говорил отвлеченно, но определенно со знанием дела. Дышал вместе с закатом устало. Жил рядом с многовековым солнцем. — Но они временны, недолговечны, — проговорил впервые Джагхед даже без легкой улыбки. Поднял на Люси тяжелые глаза. — Призраками я называю в своей жизни тех, воспоминания о ком оказались куда прочнее. — Люси поняла: ревновать было не к чему. Там было нечто свое, особенное. Святое. — Такими, которые всегда можно носить с собой. Трудная тема была исчерпана, взгляд Джагхеда проникновенный, предупредительный, говорил сам за себя: я устрою крестовый поход, если сунешься к святыни. Интервью плавно перешло к обязательным вопросам про цифры, будущие планы, разговоры про аутентичный стиль писателя, которого одевал только один модный дом на все мероприятия — Джонс с создателями дружил с юности. Они обсудили недавнюю покупку акций Джагхеда в айти-холдинге «Эндрюс и партнеры», будущие экранизации через издательство «Пираты&феи» и фан-сообщество, но Люси задавала вопросы уже на автомате. Сама следила за призраками вокруг Джонса, почти видимыми и настоящими. Они танцевали в его взгляде, на плечах и ладонях, кружились у кресла и сытыми котами укладывались у ног. Казалось, то, что люди забрались выше облаков и на такой высоте строили квартиры, создавало излом реальности. А такие, как Джагхед Джонс Третий, мог эти изломы ловить, пропускать через себя пряжу бытия и выдавать миру шедевры. Когда они закончили, Люси попросила о фото для себя и Джагхед с удовольствием, кажется, согласился. Люси придвинулась для селфи к нему ближе и теплая большая ладонь мужчины целомудренно легла ей на спину, под лопатками. Спускаясь на лифте вниз, она думала, что платье это ежевичное сохранит в таком виде и никогда не будет его стирать, чтобы сохранить на ткани парфюм Джонса. Думала также о премии за интервью, которое вышло откровенным и роскошным. Джагхед в своей квартире снял рубашку и надел для прогулки свитер. Накинул на плечи привычное, родное пальто, и вышел в осеннюю морось, кивнув швейцару. В лифте не думал ни о чем. После интервью нежданно перед глазами начали проноситься пережитые года. Школьные годы тоже. Тот год. Он давно потерял ощущения, испытанные в тот период. Больше не было удивлений, — ладно, это лукавство, еще раза четыре жизнь за шкирку его встряхнула знатно, — не было того накала страстей. Особенно сейчас. Он уже вырос, если, нельзя сказать, постарел для драмы. Джонс закурил, думая о том, когда в последний раз чувствовал себя мальчишкой, о котором писал первый роман. Юным, потерянным и таким сильным. Влюбленным. Взгляд растворился в дыму, скользнул по золоту крон кленов, к которым он до сих пор не определился, как относится; по кованной ограде сквера, желтым такси. И остановился. На человеке, секретном пункте брачного договора, который разозлил его мгновенно. Тем, что в этот вечер не дал ему побыть статусным, умудренным жизнью стариком. Джаг раздраженно бросил на асфальт окурок, взглядом остановил машины и перешел дорогу в месте, за который ему выпишут штраф. Кровь забурлила, сердце стучало, в пальто стало жарко. Ему снова было двадцать и он снова любил. Джаг улыбнулся. Радостно, растроганно и даже зло от того, насколько счастливо. Произнес одно слово, обозначавшее в его жизни все. — Эмма.

Конец