Ванильная смерть

— Останьтесь здесь и будьте на связи, — командовал Джонс уже на улице. — Пришлю любое сообщение: точку, сос — звоните в полицию. Спорить никто не решился. Кто бы не прислал с номера Джейсона Эмме «только ты и Джонс на месте первой встречи» — он знал о них все. И владел телефоном Блоссома, который так и не нашли. Этот некто следил за ними полгода, имел возможности и извращенное воображение для создания кровавых шедевров, инсценирующие сцены из жизни Джагхеда и Эммы. Он был на них помешан и чего ожидать — не знал никто. Но в дело была вмешана Джеллибин, поэтому даже с логичной в такой ситуации полицией Джонс решил повременить. Знал, что сестра даже если не здесь, ее невидимая рука вступит в игру рано или поздно. Друзья переглядывались с тревогой, почти помешательством: чувствовали западню, подобравшийся близко ужас, но не знали подробностей — не было времени выяснять. По асфальту в ногах пронесся мусорный пакет вместе с пылью, из-за угла вышли три пьяных туловища. Прошествовали мимо компании с улюлюканием, но задержались. — Позвонить не найдется, — улыбнулся щербатый своей бемольной улыбкой. — Не найдется, — отрезал Джонс и вынул из кармана пистолет. Не размахивал им, только опустил по шву вниз, но этого жеста было достаточно, чтобы пьяное трио внимательно оглядело ровные белые лица друзей, ощетинилось и скрылось в ночи без пререканий. — Яблочко от яблони, — угрюмо пробубнила Вероника, слишком сытая на сегодня откровениями, чтобы спрашивать еще и об этом. Джонс нахмурился, но быстро сопоставил факты. Ирония была засчитала. Он весь пошел в сестру. — Помните: одно сообщение и звоните в полицию. — Кивнул он друзьям и взял за руку Эмму. Она следом не пошла. Не отрывала взгляд от сестры, затем порывисто обняла Бэтти. Ночь обнимала сестер со всех сторон тоже и шептала на ухо: все теперь решено. Они могли снова вернуться к пиратам и волшебную пыльцу детства пускать по ветру со смехом, а не давившись, вдыхать. Эмма ничего не сказала, как и Бэтти, потому что эти жаркие объятия, с обеих сторон молящие о прощении, сказали все. Затем они двинулись в путь. Без лишних слов и обсуждений планов: с судьбой не встречаются после подготовки. Она бьет наотмашь или обнимает, — по настроению, — неожиданно, будто предупреждать о переменах — моветон. Джагхед с Эммой пересекли круглую площадь, вдоль домов тенями дошли до школы. Первое сентября, запах задержавшегося лета, новые лица и отсутствие секретов кануло в прошлую жизнь. По тротуару сейчас шли двое: взрослые, злые и уставшие. Эмма Купер — сбросившая белую одежду, облачившаяся в тень и расколовшая привычный образ. Джагхед Джонс Третий — отказавшийся от белого пальто, выросший из собственных предрассудков мужчина. Но закончиться все должно было там, где началось: толка в символизме их маньяку было не занимать. Все должно было кончиться под голыми ветками кленов, за привычным зеленым забором, на плитке у ступеней. Именно там их ждал человек. Джонс снял пистолет с предохранителя. Они с Эммой переглянулись. На пустой улице, среди ряда припаркованных машин, в бледном свете фонарей, они видели того, кто устроил на складе и в мотеле побоище. Вероятно, того, кто расчленил тело Джейсона. Того, кто мог убить и их. Но здравый смысл под гнетом ситуации ломался. Давление чудовищное, как под катком, размазывало обоих весом тайн и неотвеченных вопросов. Маниакальная жажда ясности толкнула Джонса вперед, он ступил на территорию за калиткой. Тенью за ним последовала Эмма. Человек услышал их присутствие, ощутил всем существом, дернул головой, но не обернулся. Подождал, пока пара встанет на подмостки подготовленного им спектакля. Убедился, что они одни. У Джагхеда тело покрылось крупными мурашками. Не от злого ветра, но от осознания, что последняя разгадка сейчас ляжет пред ним нагой, распластается и позволит себя изучить. Сумасшедший исследовательский интерес, приправленный специей личной драмы скручивал желудок в узел и заставлял пальца с курка не снимать. Он надеялся, это не пригодится. Но был готов. Эмма рядом ступала кошкой, щурилась, бегло оглядывала окна на желтом фасаде — никого не было. Она кивнула Джонсу на камеру под зеленым козырьком над дверью, но Джагхед покачал головой: вряд ли работает. Они остановились. Человек развернулся. Пистолет в руках Джонса дрогнул от нового и нового шока, пробивающего все доступные рамки бытия. Ни сознание, ни сердце, уже не справлялось с новой информацией. Тело одеревенело. Джагхед перевалился будто за край, на бордюре перед вечностью повис животом, смотря в мутную бездну. Его затошнило. У Эммы из груди вырвалось короткое рыдание, спазм. Она схватилась за живот и закрыла рот, сквозь кристаллические слезы смотрела и не верила. Перед ними стоял Джейсон. Живой. Эмма хотела упасть в обморок, чтобы забытье подарило короткую передышку, но ее изношенное сердце слишком привыкло к трагедиям, чтобы остановится сейчас. Сердечная мышца продолжала качать по венам кровь и заставляла смотреть-смотреть-смотреть на ее воскресшую пере-любовь. Это правда был он. Блоссом сильно похудел, скулы и плечи его осунулись, почти превратились в скелет. Из-под черной шапки выглядывали тусклые соломенные волосы, когда-то горевшие пламенной медью. Левый глаз глядел на пару красноватой застенкой, не выдавая ничем колотую рану, кроме отсутствия самого яблока. Только располагался он теперь странно: как-то стекал вниз вместе со всей левой стороной лица, будто из-под кожи вынули кости и мышечный каркас. Казалось, Джейсона долго держали рядом с костром и мальчик оплавился. Блоссом растянул губы в улыбке, смотрел осмысленно, но непривычно: без веселья, за которым всегда стояло отрицавшееся, но все же презрение к окружающим. Без злости или язвительности. Он улыбнулся так открыто, тепло и наивно по-доброму, что у Джонса ужас пауками по спине вскарабкался и провалился за ворот пальто. — Эмма… — голос непривычный, хриплый и высокий, в котором бы Джонс никогда не узнал Джейсона, прорезался в тени человека вместе с улыбкой. Он шагнул им на встречу, с незаметным движением, за которым обычно следуют широкие объятия, но Эмма отшатнулась, а Джонс, держа перед собой пистолет, шагнул вперед. — Не… не подходи, — Эмма выставила вперед дрожащие руки, с трудом выдавила из себя слова. Смотрела на нечто, когда-то бывшее ее молодым человеком и пыталась собрать свой перемолотый судьбой хребет воедино, выискивая на плитке его куски. Джейсон часто закивал, сделал несколько шагов назад и тоже выставил перед собой руки. Со стороны могло показаться, что они друг к другу тянутся. Если бы не Джонс с пистолетом между. — Да, конечно, разумеется. — Пробормотал Блоссом тем же странным новым почти меццо-сопрано, хотя раньше щеголял мужским уверенным баритоном. Джонс переглянулся с Эммой и она на его долгий многозначительный взгляд ответила тут же, будто ее окликнули. Джагхед на секунду засомневался, не актер ли перед ними. Но подобного театра он бы не выдержал уже — самому себе пустил бы пулю в рот. К тому же не мог не доверять глазам, а они видели изменившегося, но все же Джейсона Блоссома. — Я не хочу, чтобы ты страдала. Ты ведь не страдаешь больше? — Он наклонил голову на бок как кукла, широко распахнул глаза. — Пережила мою смерть и не страдаешь? Эмма отодвинула Джонса с пути, сама шагнула вперед, хоть и оставалась на безопасном расстоянии четырех метров. — Но ты жив! — злые, обиженные слезы запершили у нее в голосе. Эмма вся горела этими эмоциями. Злостью за то, что Блоссом заставил ее страдать. Обидой за то, что бросил, погибнув. За то, что она по нему скорбела. И за то, что правда чувствовала облегчение. — Почти не считается. — Джейсон будто бы махнул рукой, но движение вышло одним плечом. Стекшая левая сторона лица ухмылялась криво. Джагхед опустил пистолет, вернул предохранитель, но окончательно не убрал. Одной рукой отправил набор букв Арчи с телефона в кармане. Прищурился, разглядывая то, что осталось от Блоссома, пока Эмма, забыв обо всем, рвалась чем-то внутри себя ему на встречу. Джейсон был не в порядке. С ним что-то было не так. Помимо очевидного. — Думаю, во мне что-то умерло в ту ночь. — Продолжил Блоссом своим новым голосом, взлетевшим на пару нот, но смотрел трезво. Перевел синий глаз на Джага. — Это не метафора, Джонс, я не буду забирать у тебя хлеб патетики. — Булькающе хмыкнул он. — Во мне правда что-то сгнило, что-то отрезало. Боль головная постоянная просто, уничтожающая, — Джейсон развел руками, погружая пару в интерьер своих последних месяцев, — помню все отрывками, все перемешано… — он осекся на полуслове, замолчал, повел взглядом куда-то вверх и вбок, будто следил за полетом мухи. Которых на таком ветру быть не могло. Если бы Джагхед подошел ближе, увидел бы, как зрачки Блоссома превратились в точки. — Вам понравился мой подарок? — Неожиданная улыбка растянула губы наполовину, как при инсульте. — Это было давно но… — Ты про шесть трупов на складе? — Рявкнула, перегревшись, Эмма. — Мы только оттуда, это было сегодня, — злобно бросила она. Джагхед следил за Джейсоном, лицо которого снова прояснилось. Он не был в порядке, совсем. И был прав: что-то в нем умерло в ту ночь, когда его похоронили. Нечто, рождавшее ломанные жесты, пропадающий из реальности взгляд и убийства. — Правда? — Удивился Блоссом и вздохнул, покачал головой, будто опять, старый пень, ключи забыл на столе. — Вот видишь. А мне кажется — месяц назад. Время после выпускного — да вроде после него, — у Джагхеда холодок по спине пробежал от смены выражения лица резкого при задумчивости Джейсона, почти театрального. С него, как и с левой половины лица, стекала всякая эмоция и возвращалась обратно за секунду. Такое специально не сделаешь, на это не была способна даже кукловод-Эмма в лучшие свои дни. Джеллибин лезвием ножа навсегда оборвала что-то в сознании Блоссома, что-то, делавшего его цельной личностью. — Время стало идти странно, как только я выбрался из ямы, в которую упал. Джонс моргнул. — Упал? Пик холодной ночи расползался инеем под ногами. Желтые фонари и танцующие ветки деревьев играли свето-тенями к в день, когда Джонс целовал руки Эммы. Измерение их раскалывалось и из щели выползало существо страшное, такое же ломанное и оплавленное, как стоявший перед ними Блоссом. Возможно, тогда присутствие потустороннего ощущалось из-за его. Но сейчас оно было определенно злее. — Да. Не знаю, как. — Джейсон покивал головой и начал мерить шагами основание лестницы. Озабоченно, задумчиво, будто последний вопрос — был самым главным. Будто его выживание и следующие безумства не имели значения. — Может, пьяный был, а может меня не заметили и поэтому закопали. Знаешь, бывает, тут все-таки была стройка младших классов. — Джейсон остановился как вкопанный, смотря в пол, Джаг дернулся. Напряжение превратило в камень каждую мышцу, Джонс ждал, что в любой момент его скрутит судорогой. Блоссом не помнил, что произошло перед его недо-смертью. Не помнил. И то, во что он превратился, не могло допустить мысль о том, что его убили. О том, что он это заслужил. — Но там я понял много всего. — Джейсон вскинул на Эмму взгляд, но затем он снова пропал. — Да, время странно идет. — В глазах парня разверзлось ущелье, он поднял руку, чтобы почесать затылок, но так до цели ее не донес. — То схлопнется, то растянется. — Джейсон перевел взгляд на свою ладонь и будто удивился, что она находится у лица. А затем стал собой. Прежним Джейсоном. — Так вам понравилось? Эмма отшатнулась от него, Джагхед положил ей руку на спину в успокаивающем жесте. От Джейсона веяло непредсказуемостью. А учитывая, на что он был способен, это вгоняло в священный ужас. От страха было не просто тревожно. Было физически больно его выносить. — А что ты имел ввиду? — Эмма переглянулась с Джагом, коротко кивнула и взяла ласковый тон. Заметила, что у Блоссома не все дома. — Я поняла, смысл очевиден, — поспешила заверить она с фальшивой улыбкой, от которой треснула губа, — но хотелось бы уточнить. Блоссом с готовностью закивал, шагнул вперед, но остановился, словно пес, одним жестом Эммы приученный за ограду не выходить. Или проклятый демон, которого она заперла в кругу из соли. — Да, конечно, вы оба поняли и вам понравилось. — Пробубнил он себе под нос и для себя рассеянно, добродушно. — Я когда проснулся под землей, я же не понял, что под землей, — улыбнулся Блоссом заискивающе, виновато. Будто стыдился своей недалекости в тот момент. — Просто было нечем дышать и хотелось на волю. — Он поднял на Эмму ясный, детский взгляд. Наивный, несыгранный. Джагу захотелось плакать от ужаса и жалости, расползающихся по животу, и утекающим в конечности, которые на морозе уже заиндевели. — Знаешь, в голову картинки всякие начали лезть странные. — Джейсон причмокнул губами. — Про тебя, Эмма. Детский взгляд тут же исчез. Джагхед увидел, Эмма узнала в нем прежнего Джейсона. Легкомысленного монстра в обличье красавчика, парня, чей юмор ей нравился; человека, с которым нередко она чувствовала счастье. Человека. — Про меня? Вопрос с надрывом родился будто в самой груди, миновав горло. — Про нас с тобой. — Кивнул Джейсон осознанно. Выпрямился и даже стекшая половина лица не мешала теперь разглядеть в нем прежнего Блоссома. Статного, несмотря на худобу; уверенного, с планами на жизнь и скудным вместилищем в сердце. Которое наполнить смогла только могила. — Я пока срывал ногти, выкапываясь из этого долбаного удушливого чернозема, думал про тебя. — Опустившимся на октаву голосом проговорил он. — Про нас и про твои слова. — Эмма сглотнула, брови ее сложились домиком. Она отчаянно хотела казаться, быть отчужденной, но не могла. Ситуация за ноздри втащила в свое чрево и до полного переваривания не хотела отпускать. — Ты меня так ненавидела на выпускном. Тебе так было больно. — Блоссом снова сломался. Потерял личность наполовину — левая сторона его всем телом опустилась вниз, будто он тянулся за монеткой у ног. Голос подпрыгнул вверх, стал ясным и детским. Но он все еще осознавал, что говорил. — Я раньше будто этого не видел, но именно в темноте понял — тебе больно было рядом со мной. — У Эммы по щеке скатилась слеза. Она, не отрывая от парня взгляда, нащупала руку Джонса и сдавила так сильно, что Джагхед наверняка заработал смещение, но молчал. Очаг боли наоборот, гвоздями прибивал к уродливой реальности, не давая вслед за Блоссомом сойти с ума. — И мне больно от этого вдруг стало. — Растерянно посмотрел на свои руки Джейсон и снова на Эмму. — Прямо тут, во всем теле. — Он хотел постучать себя по груди, но промахнулся, вслед за рукой прокрутился на месте весь и чуть не упал. Джагхед понял: помимо личности его дух и от тела на половину отрезало. — И конечно в голове. — Джейсон тяжело, обессиленно вздохнул, взялся за голову. — Эта боль ослепляла, и даже если бы под землей был свет, я бы все равно ничего не видел. Это было странно, потому что я чувствовал, как больно было тебе. Как это работает, это же невозможно? — Он поднял действительно вопросительный взгляд на Эмму. Джейсон был в шоке впервые в жизни открывшемуся ему сопереживанию. — Я решил, что это магия нашей связи. — Ободряюще улыбнулся он, опустил руки. Улыбка вышла тупой и смазанной, но было видно, что Джейсон старался. — Звучит глупо, но надо было как-то назвать то, когда больно другому, а чувствуешь это ты, — беспечно хихикнул Блоссом, Джонс не выдержал. — Это называется эмпатия. Он был сыт этим водевилем по горло. Хотелось Джейсона окончательно застрелить и уйти, даже несмотря на то, что в его руках были все ответы. — Вряд ли. — Путано отмахнулся Блоссом. — Хотя, ты писатель, тебе виднее. — Тихо заметил он и неожиданно колко посмотрел на Джагхеда исподлобья. — Если бы целей было больше, я бы показал вам намек и на то, что тебе, Джонс, надо продолжать писать. — С иронией привычной, такой родной, проговорил Блоссом. На еще одно мгновение он стал прежним. Джагхеда даже уколола мысль, что по Джейсону он скучает. Впервые. Не по ублюдку Блоссому, который жизни чужие ломал из прихоти и даже не осознавал, что делает с людьми, а по Джейсону: легкому на подъем спортсмену, обаятельному мерзавцу, который хоть и родился с задницей, с застрявшей в ней золотой ложкой, рассчитывал на свои силы и состояние семьи хотел приумножить. Его любимой книгой когда-то был «Случай портного», так редко кем-то упоминавшийся… — В общем я… мне… — Джейсон вдруг заметался. Не телом, но чем-то внутри него. — Мне надо сосредоточиться. — Злобно процедил он и схватился за голову, сжимая ту, как пресс старый фольксваген. — Мне надо сосредоточиться, перестаньте болтать! Он взорвался криком яростным и бесстыжим, Эмма с Джагом пригнулись от приливной волны маниакального, резкого гнева. Огляделись даже в смущенном недоумении. Эмма сжала руку Джагхеда сильнее. Он чувствовал, как ее начала бить дрожь. Передний двор бывшей школы. Плитка под ногами, кафельные ступени. Зеленое резное крыльцо, забор и клены. Высокая крыша, желтый фасад. У Достоевского тоже сломы человеческих душ происходили в удушливых интерьерах. Иронично за метавшемся на месте Джейсоном стоял желтый дом. Эмма коротко кивнула Джагхеду, протянула жалобно и растерянно. — Но мы молчим… Джейсон ее услышал и замер. Выпрямился, протрезвел и будто стряхнул с плеч неожиданно навалившееся сумасшествие. — Да? — Удивился он. Закатил глаз. — Прости, это все голова. О чем я? — Блоссом хлопнул выжившими ресницами наивно, с улыбкой ангела. — О боли, — глотая кошмар, настороженно протянула Эмма, жаром кожи норовя прожечь ладонь Джага насквозь. Он был не против. Ее страх позволял Джонсу самому собраться с мыслями. Когда есть, кого защищать, о своих слабостях не думаешь. Он поудобнее перехватил пистолет в руке одновременно онемевшей от холода и вспотевшей. — Да, — вспомнив тему, приосанился Блоссом со всей серьезностью. Даже его стекшая половина лица будто подтянулась. — Я понял, кто в ней виноват, в твоей боли. И начал вспоминать случаи, знаешь, когда мне казалось, что ты капризничаешь. — Без улыбки дернул он уголком губ. Эмма глотала беззвучные слезы. — Я подумал, а что, если это был не каприз? Вдруг ты ни на что не намекала, а говорила прямо? — Голос Джейсона сник, упал на несколько нот, почти вывалился из нотного стана. — Как тогда. — Блоссом посмотрел на Эмму со всей осознанностью. С такой, на которую даже с целым, не порубленным мозгом не был способен раньше. — Когда просила остановиться и говорила, что не хочешь продолжать. Ты говорила правду? Вопрос чудовищный и наивный от палача, не знавшего, что приносит страдания жертве, повис во воздухе, как птица, летящая против ветра. Трепыхался в декабрьском стылом воздухе между двумя сторонами медали, не заслуживал права на существование, но был произнесен. Эмма отпустила руку Джонса. Посмотрела на Джейсона с принятием и вызовом. Смирилась. С тем, что по-настоящему он ее никогда не поймет. Разве что отдаленно ощутил ее эмоции в момент, когда Джеллибин вгоняла ему в череп нож. — Да, тогда я говорила правду. — Отчеканила Эмма. — Да… — задумчиво пробубнил Джейсон. — В тот момент я это понял. — С какой-то детской серьезностью заявил он. — Во мне будто все перещелкнуло, я так разозлился на себя, что не понимал раньше! — Блоссом всплеснул руками и черная фигура его на фоне бледного фасада здания перегретому напряжением мозгу Джагхеда напомнила мем «ъуъ». Он даже улыбнулся, благо, Эмма не видела — в психушку сдала бы вместе с Джейсоном. — Когда я выбрался и глотнул свежего воздуха, я понял, что делать. — Убивать? — фыркнул Джагхед от отчаяния и до чесотки неприятного ощущения сюра. Эмма горько рассмеялась. Голос ее, как и в день, когда они разговаривали впервые без споров, а Блоссом, как сейчас, судя по всему, по-сталкерски ошивался рядом, унес порыв ветра в глубину города. — Восстанавливать справедливость. — Недовольно буркнул Джейсон. — Джонс, дай сказать, — от резкого проблеска реальности в глазах Блоссома в животе Джага стянулся холодный узел из кишок, — что ты гребаный сноб, я и до сна в могиле понимал. Короче… — Джейсон нетерпеливо вздохнул. Мысли и слова вываливались из его головы, смыслы ускользали, а он так много хотел сказать! — Я разозлился на себя. Ужасно. Вот прям… сильно. — Пропыхтел Блоссом с усилием, не найдя нужного слова, и начал говорить торопливо. — Но я только выбрался из земли, и многое осознал, но также не понимал, что происходит, голова болела. — Речь его стала вялой, будто распух язык. — Я сделал кашу, мне помог какой-то бродяга — он вечно под конец наших игр подходил попросить денег. — Сделал кашу? — не поняла Эмма. — Да. Из топора, как в сказке. — Многократно покивал Джейсон. Волосы на руках у Джага дыбом встали. «Кашу». Помимо «Случая портного» Джейсон бы всем посоветовал прочитать «Сияние», хотя больше любил фильм. Тень человека перед ними даже не осознавала, что «кашу» он сварил не из топора, а из чужих костей и мяса. — Злость отступила, хотя боль не прекратилась. — Продолжал он, вскользь наслаждаясь распахнутыми глазами слушателей. — Но я понял, что должен все исправить. Вбить в головы этим дуракам тоже, что понял я сам. Муха, Барри, остальные… — неуместная нежная ностальгия скользнула в снова высокий голос, — мне надо было им показать, что тогда они вместе со мной были не правы. И я показал. — Джонс подался корпусом назад от недоумения, когда Джейсон притопнул ногой на этих словах. Он гордился тем, что подельников насилия умертвил. Не просто гордился — по прицельному взгляду существа перед ними Джагхед понял, чего он хотел. — Но я же не мог это сделать по тихому, Эм. Мне нужно было показать тебе, что я понял, как тебе было больно со мной. — Он хотел, чтобы им гордилась Эмма. — Показать тебе и ему, — небрежный кивок в сторону Джага, — чтобы он моих ошибок не повторял. — Взрослая скорбь по утраченным возможностям скользнула по лицу Блоссома, пока Эмма обмирала на месте от мысли, что убийства были посвящены персонально ей. — Любил бы тебя и оберегал. Потому что до первого раза он тоже вел себя неправильно. — Блоссом надул губы, Джагхед моргнул. На мгновение чудовищное искажение с лица Джейсона пропало и на его месте возник обиженный ребенок. Ребенок, топором порешивший девять человек. — Обижал тебя, говорил гадкие вещи, как я когда-то. — Недовольно покривился Джейсон. — Но сейчас я вижу, что он все понял тоже. — Он посмотрел на Джагхеда. Тому не хотелось признавать, но зомби-Джейсон был прав. — Да, Дж…ж… — Блоссом снова запутался в словах, недоуменно нахмурился, пощелкал пальцами. — Джонс. — Осторожно протянул Джагхед, не зная, как интерпретировать очередное зависание. Как игру, подвох? Или он правда на ходу забыл его имя? — Джонс, да. Спасибо. — Опомнился Джейсон. Джаг сглотнул. Он правда забыл. Терял личность на глазах, но не переставал действовать. Такого даже за решетку не посадят. Неизвестно, сколько человека в нем осталось и что мог сотворить с этой оболочкой эмоциональный сбой. Сейчас же Блоссом, судя по всему, был в приятном расположении духа. Джейсон удовлетворенно кивнул. — Он понял все на том вечере, где ты так красиво играла. Взгляд мечтательный и нежный был послан Эмме, от которого у нее подкосились ноги. Эмма уже понимала, что Блоссом там был: следил за ними неизвестно сколько и где, но слышать об этом напрямую было травмирующе. Джагхед видел, как Эмма словно осталась без кожи — оголенными нервами, мышцами и костями принимала на себя удары морозного ветра и слов бывшей измученной любви. — Но родители… — она не закончила фразу. Долгожданная картина происходящего складывалась, но казалась невнятной кляксой пост-экспрессионизма. Каждый из ответов был странным, уродливым и не хотел в сознании уживаться. Хотелось закричать: сними уродливую маску стекшего лица, перестань кривляться и расскажи как было на самом деле! Но ветер подсказывал. Страшно и неудобно тебе, потому что на самом деле все так и было. — Да, родители. — Джейсон отмахнулся устало, небрежно, будто у него разом кончились все силы. «Не удивительно, — мрачно подумал Джонс, — мертвая тяга бодрым не отпускала еще никого». — Они тоже не понимали, как тебе больно. — С неуютным сожалением пробормотал Блоссом. — Ты же приходила к отцу. Я помню, как сестра, — Джаг подумал, что и имя Шерил у того, кто стоял перед ним, выпало из памяти, — сестра на меня кричала после. Они были на моей стороне. Эмма не отреагировала. Это новостью не было для нее. Только отдавало вязким послевкусием лицемерия. — Да, были… — Я видел видео. Судя по нему, тебя все устраивало. — Клиффорд Блоссом был непреклонен. Мрамор, блес колонн и изящного паркета особняка сейчас Эмме казались самым уродливым, что она видела в своей жизни. Ее униженная гордость стонала подстреленным псом, но Эмма держалась. — Значит вы не досмотрели до момента, где я обливаюсь слезами и кричу «нет», — оскалилась она, Шерил рядом всхлипнула, — пока Джей приговаривает «ну-ну, тебе нравится» и заливает абсент мне в глотку. Эмма шагнула вперед. На амбразуру презрительных взглядов. Сдержалась, чтобы не дотронуться до живота. Об этом пока сказать не могла. Но думала, родители Блоссома ее поймут. Не надеялась, но Шерил настаивала: возможно, краем сознания по малодушному личному поводу — ей нужно было показать им, как они ошибались, делая ставки на мужчину в семье, золотого мальчика. Но и Эмме хотела помочь тоже. На чуткость не рассчитывала, но и не ожидала получить настолько уничтожающий ответ. Эмма отлично держалась. Пока Шерил умирала от стыда и горя внутри. — Эмма… — вздохнул Клиффорд тяжело, зачесал назад медные с проседью волосы. Пенелопа Блоссом обелиском к умершему состраданию стояла по правую руку от мужа. — Я понимаю, тебе плохо. Но ты сама изначально согласилась на это, ты не можешь отрицать, это будет откровенная ложь. — Эмма вдохнула судорожно, с усилием. Он правда это сказал? То, что она, пьяная и сломленная давно, сказала «ладно» на тройничок? И не обратила внимания, когда это переросло в оргию? А осознав, что происходит, начала биться в истерике, но изначально согласилась, значит, не считается? — Сама подумай, ты можешь это пережить, — поджал губы с видимостью сочувствия папа-Блоссом, — травм у тебя нет, как ты сама сказала, а Джейсону это сломает всю жизнь. — У Эммы кровавые слезы на сердце падали от каждого слова. Она не могла сказать больше ничего. — К тому же вы пара, — господи-прости ободряюще улыбнулся Клиффорд, — ну, а какое в паре насилие? Пенелопа сдержанно улыбнулась, взяла мужа под руку и послала дочери острый осуждающий взгляд, когда Шерил всхлипнула в голос от ужаса. — Время все расставит по своим местам. Мы можем тебе оплатить психолога. — Примирительно проговорила мама-Блоссом, светя пустотой на дне радужек, которую Эмма взяла на вооружение. — С их помощью люди даже войну переживают, не то, что… — Пенелопа пожала плечами, — … ошибки молодости. Эмма падала в пропасть. Подробная, тонко-очерченная луна выглянула из-за перистых облаков. Ветер свистнул очередной раз и затих, позволив Блоссому продолжить говорить. — Полиция быстро поняла, что я не умер. — Он сделал над собой усилие и вернулся в реальность окончательно. Казалось, на последние разы. — Я написал маме с папой, чтобы сохраняли видимость первой новости. — Повел Джейсон плечом и отстраненно улыбнулся всем лицом. — Я прежний все равно погиб, разница была не велика. Они думали, я вернусь, поэтому и надавили на рычаги, все прекратилось. Но я не собираюсь возвращаться. — Блоссом говорил твердо. — Именно поэтому пришлось выключить, — странный эвфемизм для убийства, подумал Джагхед, — выключить Кенни Джи. Папа через него меня искал. — Но как… — Джонс поморщился. Смысл слов до него доходил уже с трудом, было больно слушать все это. — Как ты попал на склад? И камеры… — Просто я хорош, — улыбнулся Джейсон трезво, Джага озарение ударило по голове, он закончил за него. — Ты хорош в айти, — обреченно выдохнул Джонс. — У тебя талант. Ветер выбивал из него жизнь. — Талант к коду тебе и из мотеля выбраться помог? — Эмма неожиданно ощетинилась, покрылась шипами вся, ладонь Джага закололо. — Нет, конечно. — Блоссом слабо улыбнулся, опять завис, тряхнул головой. — Я оттуда и не выходил. Плиты под ногами пошатнулись, позвоночник напитался новым холодным ужасом. Он был там. Все это время. — Эмма… ты видишь, что я все осознал? — Мольба в голосе его пела целым хоралом. — Говори мне правду, как тогда. Даже если тебе больно. — Ожесточенная молитва заполнила Блоссома до краев. — В последний раз. — Я… — Эмма вздохнула полной грудью, потеряла ритм, закашлялась, сглотнула. Хотелось быть трезвой и подыграть, но она больше не могла. Джонс увидел, как она переменилась, расправила плечи, сбросила образ свой в небытие. И вдруг поняла, что это будет ее избавлением. Она не сможет вечно Джейсона ненавидеть, это сожрет ее изнутри. Нужно было постараться, заставить душу поверить, что он осознал. Никогда ее не поймет до конца, как и никто, кто это не переживал, тем более тот, кто с ней это сделал, но он осознал. На столько, на сколько был способен. — Я вижу… — Ничего больше не говори. — Оборвал ее Блоссом торопливо, упрямо. — Мне достаточно. — Джейсон патетично опустил подбородок, будто поклонился. Будто сказал в этой пьесе все, что хотел. Джонс печенью почувствовал, что монолог убийцы, убитого закончен. Следующие слова подтвердили предчувствие. — А теперь, Джонс, — Джейсон посмотрел на него прямо и гордо, как низвергнутый царь горы, — убей меня. Джонс с Эммой замерли. У Джага внутри заметалось сопротивление, вторя вновь поднявшемуся ветру. — Что? Нет. — Замотал головой он и даже убрал за спину пистолет в наивном отрицании. Но понял: не из пацифизма. Потому что не хотел дать Джейсону так легко отделаться. После всего. — Ты поедешь за решетку до конца жизни, — извращенное, злое удовольствие от этих слов разлилось по телу. Эмма рядом металась взглядами между двумя. — Не поеду. — Спокойно хмыкнул Джейсон и вздохнул, будто не верил, что это объяснять надо тоже. — Тем более не до конца. Родители отмажут, и светит максимум психушка. — Джонс это знал, но не хотел верить. — Выйду лет через десять. — Блоссом говорил простые, очевидные истины в мире больших людей, и от того так чудовищно больно было это слышать. Совестливый психопат убийца просил его застрелить, потому что знал, что его жернова правосудия не переварят. Даже смерть в первый раз не смогла. — Эмма будет об этом знать и не будет чувствовать себя в безопасности. — Джейсон развел руками. Левой слабее. — Я ведь прав? Эмма удивленно хлопнула глазами. Пропал даже страх. С ней сейчас говорил прежний Джейсон, но о таких вещах, что серьезно она это воспринимать не могла, перегорела. Только растерянно, устало смотрела на парней. — Я не знаю. Джейсон покивал с грустью. Взглянул на Джонса, наклонил голову в бок. — Хотя, может ты прав. — Надув щеки, выдохнул Блоссом загружено. — Это малодушие с моей стороны. Я ведь хочу, чтобы боль прекратилась. — С кривой улыбкой он постучал пальцем по виску. — У меня все внутри головы болит, постоянно. — Взгляд его вернулся к ней. — Эмма, решай. Я хочу умереть. Правда. — В словах жестоких, скользких было принятия до краев. — Но также хочу, чтобы теперь власть была у тебя. — Блоссом кивнул, последний раз посмотрел на Эмму и закрыл глаза. — Так будет честно. Почувствовав жар пистолета в руке, Джонс осознал, что решать ему не придется. Не только потому, что несмотря на моральную, этическую и признанную жестокость дать Джейсону умереть было справедливо во имя искалеченной души Эммы, а потому, что он ей клялся. Быть на ее стороне. Защищать. Беречь. Так, как даже в книгах не напишут. Так, чтобы и убить за нее тоже. Осознание это волной пронеслось по костям и утихло, опустилось в тело. Джагхед перестал чувствовать холод, глянул на Джейсона, который все еще стоял с закрытыми глазами, повернулся к Эмме. Ответственность эта была чудовищная, но только она могла решить, чего хочет. Решить в свою пользу, в пользу спокойствия и отмщения отнять жизнь, или остаться на этой стороне черты, но всегда оглядываться. Решить нужно было ей. Девушке с белой шеей, тонкими ключицами, голубоватыми запястьями и пепельными волосами. Ей, облаченной в саму тьму и из ее страданий выбравшейся. Той, кому за прошлый год хлебнуть пришлось столько, что до сих пор захлебывалась. Джагхед понял: он не герой. Он не отнимет у Эммы это решение и не предложит свое. Он исполнит свою клятву и все, что она прикажет. С точностью до буквы, без колебаний. И относиться к ней иначе не станет. Джонс понял всех рыцарей средневековья, за платок от своей дамы кидавшихся в пучину войны. Понял служителей церкви и архангелов. Тех, кто служили чему-то, чем восхищались так сильно, что кроме как служением отдать восторг собственной души не могли. Эмма перевела на Джагхеда растерянный взгляд. Он посмотрел на нее прямо. В глазах Эммы падали звезды, в которых она загадывала желания одно за другим: избавьте. Спасите и помилуйте, дайте душе покой. Джагхед знал, ей это нужно. Собрать в кулак всю пережитую злость, сглотнуть трагедии, слипшиеся комом в горле, и ответить. Отпустить, сбросить со скалы, расколоть и стереть все, что олицетворяло существо с закрытыми глазами на кафельных ступенях. Эмма сжала кулаки, как он без слов и просил. Сглотнула, как Джагхед умолял. Посмотрела на него доверчиво, увидела сдержанное обещание в глазах Джонса. И кивнула. Джагхед не медлил. Ему этого было достаточно. Невидимого наклона ее острого подбородка — достаточно. Быстрые пять шагов, пистолет в новую, не онемевшую от одного положения ладонь, вытянуть руку вперед. Джонс стал перед Джейсоном, улыбнувшемуся его шагам. Горько и радостно. Джонс встал и направил на него верную на этот раз смерть. Узкое дуло пистолета не обещало проблем, лишь избавление. Внутренним взором Джагхед себя осмотрел. Понял, что не дрожит ни одна мышца. Ледяное спокойствие, стать и служение. Он был готов. Снял пистолет с предохранителя, не закрывая глаз, положил палец на курок… «Я вернусь», — квитанция о квартплате. — Я вернулась. — Вой ветра спокойным, уверенным тоном разрезала Джеллибин. Джонс не вздрогнул. Плавно обернулся на голос сестры. Это действительно была она. Точно такая же и изменившаяся до неузнаваемости, с широкоплечим человеком за спиной. Джонс не пустился в пляс, как думал, пустится, когда ее снова увидит. Не разозлился, как думал, выбесится. Спокойная радость заполнила организм. Джеллибин подошла ближе. — Джаг, отдай пистолет. — Мягко, по-кошачьи, но без заискивания произнесла Джеллибин, кивнула Эмме. — Тебе не стоит переходить эту черту. — Джагхед медленно поставил предохранитель, отдал оружие сестре. Не мог насмотреться в ее зеленые гипнотичные глаза. Не мог перестать изучать жесты и мимику в чем-то новые, в чем-то привычные до широчайшей улыбки от узнавания. Джеллибин смотрела на брата внимательно. Говорила куда больше, чем произносила. — Не стоит. Я вернулась. Эти слова… откололи что-то в Джагхеде. Засохшую корку на ране, под которой оказалась розовая новая кожа. Шелуху, что он носил с собой под гнетом обстоятельств и вопросы «буду ли еще писать». Джагхед попятился, обошел большую тень спутника сестры, взял Эмму за руку. При одном прикосновении понял, что все сделал правильно. Он был готов пойти на убийство, значит, практически его совершил. Посмотрел на Джеллибин и кивнул многозначительно. Она его поняла: дело надо закончить. Кричащего счастья и взрыва эмоций не было. Этот слом сломом не стал: порос травой, по бокам выросли деревья, и походить он стал на небольшую трещину на окаменелом сердце. Джагхед не стал задерживаться. Джеллибин вернулась. Долгожданная мечта сбылась и время обсудить у них все еще будет. Момент не требовал слов: на стыке перемен все ощущается прозрачнее, чем могли бы выразить буквы. Джонс взял Эмму за руку и повел прочь со двора. От прошлого. От Блоссома. Тот приоткрыл один глаз с улыбкой. Не удивился ни новым персонажам, ни тому, что остается с ними наедине. Только провожал взглядом Эмму и шептал «удачи». — Прощай, Джей, — наконец-то искренне и впервые по-настоящему сказала она. Эмма в уголках глаз прятала слезы, держала Джагхеда за руку и смотрела на умирающего палача. Тот удовлетворенно кивнул, но обратился не к ней. С улыбкой ободряющей и впервые доброй. — Люби ее, Джонс. Они пересекли проспект в ногу с декабрьским ветром, когда вдалеке послышался вой полицейских сирен. Спрятались за угол, ощутили спиной шершавый бетон и выдохнули. Ночь подходила к концу. Точку поставил спугнувший птиц выстрел. Все было кончено.

***

— Наступает утро. Они сидели на гранитных перилах реки Свитвотер, болтали ногами и смотрели в темную воду, встречая поздний рассвет. Добежали половину пути, затем поймали такси. Нужно было прочистить голову после рассказала о произошедшем друзьям. И нужно было сделать это вдвоем. Джагхед смотрел в ставший родным профиль Эммы и не мог поверить, что они правда выжили. Не в череде трупов, — за которые, кстати, теперь была ответственна Джеллибин, но склад принадлежал ее спутнику, поэтому проблемы снимались автоматически, — но во всех переменах души, в которых они друг друга обоюдно топили, истязали, спасали и начинали по новой. Джонс смотрел на Эмму в слабых первых лучах солнца, мерз и надеялся, что к Эмме Купер, — той самой, — она больше не вернется. Отряхнется от шелухи, обид и боли, найдет опору в себе и музыке, и будет счастлива так, как заслуживает. — Внутри меня весна скоро наступит тоже. — Эмма оперлась по бокам ног о широкий гранитный бордюр, наклонила голову на плечо и игриво прищурилась от солнца. — Надо только выспаться. Джагхед тихо рассмеялся себе под нос. Нужно было поесть. Он посмотрел на камни на берегу, в полукруге залива; на переливчатый рельеф покрытого инеем города, проговорил философски. — Мосты сожжены. На вопросы появились ответы. Что будешь делать дальше? — Он вернул внимание ее идеальному профилю, потерялся в серых глазах. Эмма улыбнулась… мечтательно. Так, как давно себе не разрешала. — Пойду за музыкой. — Сказала она и сама недоуменно, живо скривилась от того, как странно это прозвучало. — Я поступила в лучший университет на композитора, знаешь. Ещё до всего. Но думала, это так и останется мечтой. Джагхед рассмеялся в голос от причудливых ужимок Эммы, она подхватила смех. Он понял, про что она говорила. О больших планах, которые теперь могла воплотить. Потому что впервые подумала, предположила, что достойна. Потому что отсекла образ, помогавший выживать, но мешающий жить. — В Вену? — догадался Джонс. — Да. — Покивала она и снова несмело, мечтательно улыбнулась. — Куплю билеты как только разрешат выезжать за границу. — Эмма закатила глаза с недовольным фырканьем, они снова рассмеялись. Такие в их жизни были проблемы. Нетривиальные. Но сейчас Джонс не сомневался, что они и их переживут. — Я не поеду с тобой. — Улыбчиво проговорил он, глядя на воду. Эмма бровью не повела. Понимала, о чем он говорил. Они теперь друг друга всегда понимали. — Это правильно. — Согласилась она и Джагхед пообещал себе, что даст себе волю и расплачется, когда услышит этот голос в следующий раз. Душа писателя, для которой возвращение Джеллибин приоткрыла дверь запертой на двадцать замков подсобки, просилась наружу. Джагхед впервые за полгода без стыда за отвлечение подметил отблески солнца на темной воде, переливающиеся золотыми рыбками. И от образа Эммы в своей голове, он понимал, что не отстанет. А еще перестанет себе врать и брать на плечи обязанности, делающие его лучше в чьих-то глазах. — Но мы встретимся после, Эмма. — Джонс обернулся к ней всем корпусом, посмотрел в серые умные глаза. — Подлатаемся, залижем раны. — За уголок губ дернула улыбка, но он был серьезен. Черные локоны лезли от ветра в глаза, под ворот пальто пробиралась будущая простуда. Джагхед не взял руку Эммы в свою, но проследил взглядом за ее ладонью и положил рядом свою на гранит. — Я знаю, ты захочешь сделать это сама. Эмма кивнула. Ровно, без пояснений, будто со списком продуктов была согласна. Но это означало лишь то, что они одинаково думают на этот счет. На счет ближайшего будущего. Лет пяти. — Созданию нового образа нужно время, — улыбнулась она иронично, Джагхед цокнул и надрывно рассмеялся, слишком по больному это било. — Добавь в этот раз цвета. — Вернул он ей шутливый выпад, а затем посмотрел на Эмму серьезно. — Я помню о том, что ты сказала. «Я влюбилась». — А я помню о том, что сказал ты. «Важнее тебя в моей жизни уже никого не будет». Это стоило всего. Любых слов, в которых они раньше путались, всех разгадок и пресловутых «до». Джагхед оказался предсказателем: разгадка Эммы Купер подарила ему гармонию и покой. Завтрашний день, несмотря на нерешенные проблемы, казался чистым, понятным и уже занимался у горизонта. Человек, которого он хотел видеть рядом — был жив и масок больше не носил. Возможно, жизнь Джонса знатно утрамбовала в коробочку, раз он теперь радовался таким простым вещам, но время наверстать амбиции у него тоже было. Время было на все. Джагхед перекинул ноги с перил и спрыгнул на тротуар, подал руки Эмме. — Значит, до встречи на линии жизни? — улыбнулся он искренне и свободно. Поднял Эмму за талию и поставил рядом с собой. Знал, что они разойдутся сейчас. Так было нужно. Без нежностей, «долго и счастливо», без совместного завтра. Но счастливо у них уже было. Осталось надолго это растянуть. И даже если через десяток лет — будет ли это меньше иметь значения? Нет. Вовсе нет. То, что случилось между ними — навсегда. Судьба свое слово сказала. Эмма улыбнулась тоже. Уже начинала светиться без гнета внутреннего и внешнего, Джагхед представить не мог, что будет, когда она себя нащупает окончательно. Наверное, он ослепнет. Так тому и быть. Эмма взяла его за руку и сделала шаг назад. Прошлась пальцами по ладони, кончиками коснулась его и пообещала без слов, что тоже клятву сдержит под утреннем солнцем их неожиданного нового дня. — До встречи.